Он снова усмехнулся, на этот раз намеренно криво, и Печигину показалось, что углы его лица трутся друг о друга с непрошедшей болью, от которой дёргается, щуря глаз, левое веко. Правый глаз, наоборот, был широко раскрыт и неподвижен, как стеклянный. Взяв у Олега свою книгу, Алишер пролистал её и, закрыв, погладил ладонью обложку.
— Ну как, не присматривались к вашему другу Касымову? Ничего в нём не заметили?
— Вы имеете в виду, чего-нибудь вроде рогов или копыт?
— Ну зачем же. Огненная природа джиннов проявляется гораздо тоньше. В этой книге дано много ценных указаний, на что обращать внимание. Например, на форму ушей, на цвет языка — у джиннов он темней, чем у человека, от бордового до почти чёрного, на красноватый отсвет в глазах. Ещё запах имеет значение — серный изо рта, палёной шерсти из подмышек и некоторых других мест. Бывают неоспоримые признаки, вроде сросшихся пальцев, но этого у него, кажется, нет...
— И серой у него изо рта тоже не пахнет. Хотя я, признаться, не принюхивался. Мне всё-таки трудно поверить, что вы это всё всерьёз.
— Как знаете, — Алишер пожал плечами. — Ваш друг, не мой. А что, встреча с Гулимовым, которую он вам обещал, состоялась?
— Пока нет. Это не только от него зависит. Но Тимур сказал, что устроит непременно.
Олег снял мокрую футболку, вытерся полотенцем и протянул Алишеру. Тот помял его в руках, словно не зная, что с ним делать, и вернул Печигину.
— Так обсохну.
Он был в чёрных брюках и тонкой белой рубашке, плотно облегавшей тело, так что сквозь мокрую ткань проступали тёмные круги сосков. Как вошёл, так и стоял посреди комнаты, не решаясь сесть без приглашения, почти доставая головой до низкого потолка. Олег предложил ему кресло, но Алишер предпочел жёсткий табурет у стены, к которой прислонился одним плечом. Любое удобство было ему враждебно, и, где бы он ни сел, везде он выглядел чужим окружению, явно неуместным. Пока Олег переодевался, Алишер отвернулся к окну и молча глядел на дождь, но Печигин чувствовал, как пристально следит за ним его поросшее чёрным волосом ухо. Находиться с ним в одной комнате было сложно: неважно, сидел он или стоял, всюду он оказывался слишком близко. В этом человеке была внутренняя стиснутость, оцепенелое напряжение сжатой пружины, которое он, привыкнув, возможно, и сам не замечал, но Олег своей новой чуткостью ощущал очень отчетливо. Достал из холодильника пиво и предложил Алишеру. Тот отказался без слов, сдержанно отстраняющим движением руки, в котором просвечивало презрение.
— Совсем не пьёте?
Алишер отрицательно покачал головой, не желая, видимо, тратить слова на очевидные вещи.
— Грех?
— Вам этого не понять.
Пока Печигин пил, запрокинув голову, прямо из бутылки, гость смотрел на него с таким спокойным высокомерием, почти с жалостью, что Олегу захотелось прямо сейчас нахлестаться у него на глазах в хлам.
— Глупо из-за такой ерунды рисковать вечным блаженством, — снизошел до объяснения Алишер, когда Олег отставил бутылку.
— Пиво у вас так себе. Ничем не лучше московского.
На переход от вечного блаженства к качеству пива гость отреагировал спокойно:
— Коштырская пивная компания принадлежит племяннику президента. Наверняка они там пиво водой разбавляют.
— Опять, выходит, президент виноват? А ведь народ его любит! Я был на концерте, где люди вставали, когда исполнялись песни на его стихи, многие плакали.
— Народу ослиный хвост по телевизору покажи — он и его полюбит.
— Разве народ может ошибаться? Ради кого вы хотите тогда ухода Гулимова, если не ради него?
— Есть вещи выше народа.
Неколебимая уверенность гостя раздражала Печигина. Похоже, Алишер не придавал его возражениям никакого значения, просто не принимал его, иностранца, всерьёз.
— Это какие же такие вещи, например?
— Справедливость — весы Аллаха на земле. (Олег не сразу вспомнил, от кого и где он уже слышал эту фразу.) Справедливость требует, чтобы Гулимов и его клан, тянущие из страны последние соки, были отстранены от власти.
— Последние соки, говорите? А я вижу вокруг улыбающихся, прилично одетых людей, множество новостроек, никаких признаков безработицы...
— Это потому, что вы, кроме столицы, ничего не видели. Столица — это не Коштырбастан. Столица — это витрина. Действительное положение вещей вы узнаете, только если съездите в районы.
— Я был на водохранилище в пустыне.
— Это не в счёт. Это тоже витрина. Там же президентская дача. Одна из его дач.
— А вы не допускаете, что он не обычный политик? Он ведь поэт — и большой поэт, это я вам как переводчик его стихов могу сказать.
— Да будь он хоть сам пророк, да благословит его Аллах и приветствует...
Олегу показалось, что Алишер произнес традиционную формулу с неохотой, едва слышно пробормотал себе под нос.
— А если он и в самом деле пророк? Я не раз встречался у коштыров с таким к нему отношением.
— Бред! Цикл пророчества завершен Мухаммадом, печатью пророков!
— Зато открыт валайат — цикл вдохновения. Поэтому закономерно, что Гулимов прежде всего поэт. Связь между небом и землей не может порваться окончательно.