— Конечно! Мне страшно даже представить, что может здесь начаться, если его не станет. А на него ведь столько раз уже покушались!
— Ты уверена, что все эти покушения не были выдуманы службой безопасности?
— Не говори так! Ты не знаешь, насколько здесь всё серьёзно...
И снова она была права: для него, иностранца, всегда имеющего возможность уехать, ситуация в Коштырбастане никогда не будет обладать той серьёзностью, как для местных. Он был так же свободен от тяжести здешней действительности, как Касымов в Москве — от русской. Рядом с Зарой Олег ощущал это особенно отчётливо. Но даже если насчёт покушений она и не права... Он смотрел на Зарины покатые плечи, на её ключицы, волосы, глаза — со всем этим было не поспорить: чужая жизнь неопровержима. Прежде чем уснуть, она ещё раз сонным шёпотом попросила его не ездить на свадьбу. Потом голова её замерла на подушке, и вылетавший из приоткрытого рта воздух сделался дыханием сна. Он пах той сырой глубиной её тела, до которой Олегу так и не удалось добраться, поэтому хотелось вобрать его в себя до конца, не дать ни одной его крупице пропасть в темноте комнаты. «Может быть, и в самом деле не ехать, — подумал Печигин. — Сколько раз я убеждался, что её интуиция не обманывает! Куда меня несёт? Разве я не достаточно далеко ещё забрался?»
Но, проснувшись утром, он вновь ощутил в себе отчётливую тягу того течения, ток которого уловил на водохранилище, и понял, что поедет. Понял, что всегда отправится туда, куда эта сила его потянет. А для неё «достаточно» не существует, только «дальше» и «ещё дальше»...
Дорога, по которой трясся автобус, отличалась от той, что вела через пустыню к водохранилищу. Та дорога была государственной трассой и поддерживалась в соответствующем состоянии, эта же ремонтировалась последний раз, похоже, ещё в советские времена. Автобус содрогался на трещинах и провалах асфальта, и в том же ритме раскачивались перед Печигиным бритые затылки коштыров и головы их женщин в платках и хиджабах. Буквы взятых с собой, чтобы не прерывать работу, подстрочников плясали перед глазами, как и слова перевода, которые Олег пытался записывать. Вскоре эта пляска ему надоела, и он стал просто смотреть в пыльное стекло, но в голове всё равно продолжали раскручиваться строки стихов Гулимова, накладываясь на медленно вращающуюся панораму кишлаков, полей и пустых каменистых холмов. У Народного Вожатого было много затяжных, напоминающих Уитмена, перечислительных описаний того, что проплывало мимо Олега:
По дороге в полях, бесконечной дороге сквозь
бесконечность полей,
листая страницы раскрытой книги земли,
вглядываясь в её прилежных и мудрых читателей:
агротехников, механизаторов, животноводов
и пастухов,
ветеринаров, водителей, хлопкоробов,
комбайнёров, мелиораторов и садоводов,
в их глаза, уставшие от бесконечности, блеклые
от сосущей тоски горизонтов.
Их лица, залитые благоуханным п`отом труда;
их руки, держащие инструмент или руль, но
способные удержать небо
от падения на землю; их женщины,
впитавшие соки этой земли, сгустив их в терпкий
и сладкий
нектар своей ласки; их дети...
И так далее. От этих долгих перечислений и однообразия пейзажа невыспавшийся Печигин начинал задрёмывать, но встряска автобуса быстро его будила. Изредка они проезжали мимо людей, которые всякий раз провожали взглядом громыхавший автобус, точно он был целым событием в их жизни. Судя по их пыльному изнурённому виду, это были те самые «читатели книги земли», бредущие по обочине или по отходящим от трассы грунтовым дорогам в глубину полей. Оттого что все они были помянуты у Гулимова (затем и понадобились ему, думал Олег, эти нескончаемые перечисления), они больше не казались так безнадежно затерянными в бессмысленной бескрайности пространства. Народный Вожатый помнил о каждом, и для любого коштыра (по роду его занятий) находилось место в его стихах.