Переводчик полностью

– Шах, это не полковник. Мы прилетели в Касабланку, но у нас не было никаких документов, поэтому мы попытались скрыться в аэропорту. Нас схватили. А потом дали прочитать какую-то гадость на арабском, и я "улетел". Что было дальше, не помню. Когда очнулся, мы уже ехали в старом фургоне, и нас прямиком привезли на эту базу наркоторговцев.

Шах с недоверием слушал меня.

– Я не знаю, каким образом мы оказались у них в руках. Возможно, бандиты перехватили нас по дороге, отбили у ИДАРской службы госбезопасности. Я не знаю, с какой целью. Не знаю, зачем мы им нужны. Ты мне веришь?

Шах провёл рукой по спёкшимся разбитым губам. Разговаривать ему было больно, я это видел. Питьевой воды нам почти не давали. К чему тратить чистую воду на таких, как мы? Жалкие полкружки в день я оставлял Шаху, а сам пил воду из разбитого унитаза, что стоял в закутке нашей камеры.

Но мне уже было на всё наплевать.

– А зачем я нужен тебе? – вдруг хрипло спросил он.

– Зачем ты нужен мне?.. – я оторопело посмотрел на Шаха.

А ведь действительно, Алекс, зачем он нужен тебе? Зачем ты силком уволок, почти похитил его из этой клиники? Зачем упрямо тащил за собой, хотя мог бы бросить его в любой момент – в лаборатории, на крыше, прежде чем залезть в вертолёт, в аэропорту? И почему ты ухватился именно за него, а не за любого другого из трёх тысяч местных пациентов? Почему?..

Да просто потому что в тот момент у меня возникло необъяснимое чувство, что его нельзя там оставлять – просто нельзя, и всё тут, что это будет неправильно, недопустимо, и, если я его там оставлю, всё происходящее со мной дальше тоже будет неправильным и ненужным.

– Я испугался.

– Чего?

– Я испугался за тебя, за себя… Шах, я такой же, как ты. Мутант с врожденным синдромом переводчика. Моя мать была китаянкой, отец – русский. Я владею больше чем десятью языками. В результате – регулярные проверки у психиатров, принудительное сотрудничество со спецслужбами, косые взгляды со стороны окружающих. Да ты и сам всё знаешь… Когда знакомишься с девчонкой на вечеринке, стараешься скрыть от неё, что ты переводчик. Всегда ходишь по грани, постоянно прислушиваешься к себе – всё ли там в порядке в твоей черепной коробке или уже начало давать сбои?

Шах вздохнул. Видимо, это было ему хорошо знакомо.

– Я тоже живу под постоянным страхом того, что в любую секунду мои нейронные сети откажутся переключаться с одной парадигмы сознания на другую и рассыплются, превратившись в горку песка. И когда я увидел тебя в клинике для душевнобольных, сидящего в инвалидном кресле, мне стало страшно. Я вдруг понял, что, если это когда-нибудь случится со мной, я не хочу, чтобы меня до конца жизни кормили, одевали, мыли – не хочу умереть безвольной куклой. Пусть лучше меня вывезут куда-нибудь в тайгу или пустыню и бросят там. Пусть я сделаю всего один шаг – но я сделаю его сам. Лучше умереть от жажды под испепеляющим солнцем пустыни или замерзнуть в ледяных снегах севера… ну или быть убитым арабскими мафиози, чем гнить, как овощ, в элитной лечебнице для душевнобольных. А ты как считаешь?

Я напряжённо ждал. Шах усмехнулся и покачал головой:

– Знаешь, Алекс… я правильно тебя называю?

Я кивнул.

– Так вот, Алекс, это всё твоя русская кровь. Вы, русские, никогда не уважали законы и стараетесь нарушить их при любой малейшей возможности. Оно и понятно. Что можно взять с народа, который говорит на таком языке? Никаких строгих правил, никаких жёстких закономерностей – сплошные исключения. Вольная грамматика, ситуативный синтаксис, динамическое словообразование… Кстати, я так и не сумел его выучить, как ни пытался. В результате, каждый русский – как исключение из правил, сам себе царь и бог, для него законы не писаны. А что касается меня… Если я и вправду находился в элитной клинике для душевнобольных, как ты говоришь, то я не вижу в этом ничего плохого. Наверняка там работают лучшие специалисты, и они бы обязательно мне помогли. Знаешь, кем я был до того… ну, до того, как со мной это случилось и я потерял помять? Личным переводчиком самого президента Поднебесной! Я лизал языком небо… А что со мной будет теперь? Даже если нам удастся уйти отсюда живыми? Что мне делать, куда идти? Какого чёрта ты всё решил за меня? Ты что, бог? И искренне считаешь, что имеешь право решать за других людей их судьбу?

Он смотрел на меня почти с нескрываемой ненавистью. Я опустил глаза. Пол был покрыт тонким слоем вездесущего здесь красноватого песка, кое-где с бурыми пятнами засохшей крови. Слишком много у меня в голове было сомнений. Слишком много вопросов. И ни одного мало-мальски однозначного и определённого ответа.

– Знаешь, Шах, в русском языке тоже есть поговорка со словом "лизать", только там говорится совсем не про небо…