Перевозчик душ полностью

Внезапно я понял, что чудовищно голоден и набросился на еду. Вольный сидел напротив и неторопливо поглощал свою порцию. Закончив с пищей, он закурил и посмотрел в окно. Огонёк на кончики сигареты вспыхивал время от времени.

Расправившись с едой, я откинулся на спинку стула. Иваныч посмотрел с прищуром на меня и заговорил:

— Ну что, герой, расскажу, как ты меня кинул?

— О чём ты?

— Когда ты рванул к мосту, а Ахиллес за тобой, я думал, всё, конец. Этот ублюдок орал так, что у меня в ушах кровь выступила. Как будто не человек кричал, а сама река Стикс. Он метался, как зверь в клетке. Руки в кровь разодрал, цепляясь за камни моста, не мог пройти. Ты ведь знаешь, да? Что ему туда хода нет. А ты прошёл. Исчез во вспышке и всё. А он… Он начал рвать на себе кожу. Буквально. Клочьями снимал, будто хотел стереть с себя всё человеческое. А потом просто завыл — не по-людски, нет. Как паровозный гудок под водой. «Чёрные» стояли как вкопанные. Никто даже пикнуть не посмел. Потом Ахиллес развернулся, и я увидел его глаза. Ты представляешь, что такое увидеть бешенство веков? Он ненавидел тебя так, будто ты лично его мать в Стикс столкнул. А потом… просто ушёл. Даже не взглянул на меня. И "чёрные" за ним. Машины завыли, и скрылись в тумане. Я сидел там, у моста, часа два. Ждал, что ты вернёшься. Потом понял — не вернёшься. Вот и пришлось мне вернуться и снова стать перевозчиком. Души-то никуда не делись. Они как мухи в паутине — шевелятся, зовут, плачут. Представляешь, каково это? Последний старый пердун в этом проклятом месте — и десятки душ, которым некуда идти. Так что да, герой. Ты сбежал. А я остался.

— Почему один? Где все? Ладно, перевозчики исчезли, но куда пропали «чёрные»?

— А это брат, вообще непонятно.

Иваныч затянулся сигаретой, выпустил дым кольцами и уставился в потолок. Его голос стал глуше, будто он говорил не со мной, а с кем-то невидимым за моей спиной.

— Ты хочешь знать, куда делись все? Хорошо. Да ты не вставай, — сказал он, заметив, что я хотел подняться, — Это не та история, которую рассказывают на ногах.

Он потянулся к графину, налил себе стакан мутной жидкости и отхлебнул. Лицо его скривилось — то ли от крепости напитка, то ли от воспоминаний.

— Началось всё с малого. Когда ты ушёл на тот берег начались случайные пропажи. Кто-то не вернулся с рейса. Кто-то ушёл в туман и не отозвался. Сначала думали, «чёрные» пошалили. Ну, знаешь, как это бывает: не поделили пассажира, переругались, один другого в Стикс отправил. Обычное дело.

Он постучал пеплом по краю пепельницы, и я заметил, как дрожат его пальцы.

— Потом пропал Харон.

Тишина повисла тяжёлым одеялом. Даже туман за окном будто замер, прислушиваясь.

— Да-да, тот самый. Старший. Весло, плащ, вся эта мишура. Ушёл на переправу — и не вернулся. Ни крика, ни следов. Просто… растворился.

Он резко встал, зашёл за стул и упёрся руками в спинку, будто боялся, что его сейчас вырвет.

— После этого начался ад.

Его голос стал резким, как скрежет металла.

— Легальные перевозчики начали сходить с ума. Одни кричали, что видели в тумане «что-то большое». Другие шептались про тени, которые шевелятся не так, как надо. А потом… потом они стали исчезать пачками.

Он схватил графин и налил себе ещё, не предлагая мне.

— Представь: ты просыпаешься утром, а в гараже — пусто. Ни машин, ни людей. Только пыль на полу да брошенные куртки. Как будто их стёрли ластиком.

Сигарета догорела, но он не заметил, пока огонь не коснулся пальцев. Иваныч вздрогнул и швырнул окурок в угол.

— «Чёрные» радовались сначала. Думали, теперь они хозяева положения. Глупцы. Меня не трогали, нет. Пили души сотнями.

Он засмеялся, и этот смех звучал как треск ломающихся костей.

— Они продержались на неделю дольше. А потом…

Иваныч вдруг сорвался в шёпот:

— Они начали гнить заживо.

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Кожа слазила лоскутами, но крови не было. Только серая жижа, как у слизней. Они орали, умоляли помочь, но…

Он развёл руками.