Внешняя угроза, впрочем, никогда не рассматривалась варагаси в качестве основной. Гораздо большую опасность видели они в темной стороне человеческой природы: слишком легко, почти незаметно вползало зло в самое сердце, пряталось хитро, действовало исподтишка, скреблось и ворочалось внутри, пока однажды не находило себе места, чтобы свить гнездо: какой-нибудь слабости, мелкой страстишки - и оттуда, из пораженного гнилью закоулка души, расползалось, не останавливаясь, пока не захватывало человека всецело, обратив в тупое свое орудие. Двойственная природа этого зла состояла из невежества и гордыни, подобных двум сторонам монеты, что разделить невозможно. Невежество рассматривалось как женская его ипостась, питательная среда, готовая принять и взлелеять брошенное в нее семя гордыни - деятельного, мужского начала. Трудной была борьба: казалось, схватка с двуликим противником выиграна - но тот никогда не подставлял себя под удар целиком, и, побежденный, лишь ускользал, чтобы, скопив силы на обратной своей стороне, вернуться в новом обличье, напасть, откуда не ждали. Истреби в человеке невежество, научи его мыслить, помоги поднять ввысь вечно прикованный к земле под ногами взгляд - и он превознесется над вчерашним своим собратом, и потребует себе лучшей доли - не хорошей просто, но непременно лучшей, нежели у соседа - и не отступит, ни перед какими жертвами не остановится, пока не признан будет самым что ни на есть величайшим. Ополчись на его гордыню, научи его понимать себя частью бесконечно сложного замысла, каплей в море, камнем в стене собора, травинкой в поле - и не сразу, незаметно, но станет тускнеть в нем жизненная сила, угасать жажда свершений, тяга к открытию, потребность искать, творить, пока не сойдет вовсе на нет, и не опустится вновь к земле голова, безразличная, покорная и пустая.
История, рассказанная «Вараготи», была историей бесконечной и безнадежной войны. Людская толпа, равнодушная ко всему, кроме сытной еды и нехитрых увеселений, как булькающее медленными пузырями болото, ждала очередного героя - пораженного тщеславием, пожираемого изнутри, как неутолимым огнем, жаждой власти - что повел бы ее за собой. Всякий раз флаги менялись: все новые идеи, лозунги, верования передавались вначале шепотом по углам, затем - провозглашались при свете дня на рыночных площадях, и вот уже, выкрикивая их, горланя взахлеб, вскипала толпа, обрушиваясь и сметая все на своем пути, будто гибельная волна - но какой бы великой целью ни была она одержима, то была лишь пена на самом гребне. Вовсе не новопровозглашенные цели волновали сердца и умы; не они заставляли людей сбиваться в страшные, кровожадные стаи, разбудив спящую в них до поры тьму. За каждым девизом, за всяким призывом стояло все то же древнее зло: гордыня единиц, набравшая сил достаточно, чтобы оплодотворить безучастную, безликую толпу - и повести за собой это стадо, и принести, не задумавшись, в жертву, собственного честолюбия ради.
Постановка эта, снова и снова разыгрываясь на подмостках времени, была вечным сюжетом, с незначительными изменениями повторявшимся в истории мира с незапамятных времен - и даже Вараготи не был, да и не мог бы стать исключением. Наслаждаясь эпохами мира и благоденствия, породил он непревзойденные шедевры зодчества; искусство и ремесло поднялось на такие высоты, что найти в Городе простой, заурядный, незамысловатый предмет было почти невозможно - а если и случалось, то событие это вызывало жаркую полемику о замысле автора и причинах выбора столь скромных выразительных средств. И все таки варагаси не могли, не имели права, считать войну завершенной, а победу - окончательной. Память о бесконечной кровавой истории - а почти вся первая половина книги была посвящена подробному ее описанию - хранили бережно, передавая из поколения в поколение, как предостережение, назидание: стоило только забыть дорогой ценою полученные уроки, как неистребимое зло тут же нашло бы себе лазейку. Зло не сдавалось, не погибало - лишь зарывалось поглубже, дремало, пока не настанет его черед. Древнее и самых стен Вараготи, оно способно было затаиться хоть на великую меру лет - чтобы пробудиться однажды, и приступить снова к медленной этой, неутомимой своей работе. Что же могли противопоставить ему варагаси? Терпение, столь же незыблемое; цели, столь же далеко простирающиеся за пределы отдельно взятой жизни; горизонты событий, столь же бескрайние; проникновение в тайные уголки человеческого сердца, столь же тонкое и глубокое.
