Так думал Аркадий, вычисляя очередную пятую колонну, распаковывающую сейчас свой грузинский обед в не примечательном доме на Вознесенском проспекте. Пятый этаж, на окнах, смотрящих в мрачный петербургский двор-колодец – глухие шторы, исключительно безопасное расположение. Он огляделся, кроме облезших ворон вокруг не было ни души, свет горел только на первом этаже, но с той стороны дома, откуда наблюдать за подпольщиками было бы невозможно. Он стал всматриваться в другие темные окна, не вполне отдавая себе отчет, что именно он в них ищет, но малейшее движение, промелькнувшая тень, качнувшаяся ветром штора – все это вызывало в нем настоящее волнение. Так он прождал еще около полу часа, пока разгневанный менеджер японского ресторана не вывел его из этого напряженного оцепенения.
Пирогова 17, Львиный 3, Грибоедова 102, в перерывах возвращения в хлебосольные Петербургские рестораны, в которых по прежнему сидели шумные компании, свежеиспеченные, крайне возбужденные пары, грузные бизнесмены, обносящие меню. Отстранившись от них, Аркадий, ожидая своего заказа, жадно листал телеграмм, прислонившись к дверному косяку. В этом пищеварительном мире его никто не интересовал, у него здесь не было друзей, единомышленников, он не находил и нотки отклика ни в увлеченных едой посетителях, ни в скучающем персонале. Получив заказ, он не медля вылетал из душного ресторана на морозный весенний воздух, тащился по новому адресу, вглядывался в лицо очередного равнодушного жителя Коломны и, не находя в нем ничего, что говорило бы о хоть крошечной переживаемой боли, разочарованно возвращался за новой порцией японского рулета.
Наконец наступал час, когда новых заказов для Аркадия уже не поступало и, заглянув во двор на Вознесенском проспекте, убедившись, что в окнах на пятом этаже больше не горит свет, оглядевшись, он отправлялся в долгое путешествие в свою маленькую квартирку в уродливейшем из районов красивейшего из городов. Пока электричка пробегала станцию за станцией, он, уткнувшись в экран телефона, думал о роли художника в это историческое время, о своей несчастной жизни, о безысходности, в которой все, что имело значение раньше превратилось в пыль, об убитых мечтах, надеждах, о тайном обществе на Вознесенском проспекте, в общем, обо всем том, в чем он так густо утопал в эти последние роковые дни.
– Вечер в радость.. – На полу возле входной двери сидел скрюченный человек. Огромный, с россыпью непослушных черных кудрей, добрейший Никита, смотрел на друга заспанными глазами.
– Чифирь в сладость. – Аркадий, потянув приятеля за рукав, помог ему подняться и открыл дверь.
– Я сходил на Мылина. – Никита стал доставать из рюкзака продукты, сослужившие ему большую службу, пока он спал у двери, подложив под голову пушистый нарезной батон и, ставший мягким и чересчур пластичным, неестественного цвета белорусский сыр.
– У тебя же был ключ? Чувак, ты же знаешь, я и так нежелательный, а у меня призывник под дверью спит. Видимо еще и с сух пайком.
– Сам же рисковал, получается, – виновато улыбнулся Никита.
– Ладно. Что там Мылин?
– Ну, аккуратненько так, знаешь. Видимо, они многое прибрали.
– Ясно.
Никита бескомпромиссно любил своего друга, он был его главным сподвижником, его первым защитником и самым преданным поклонником. Во всем, что делал Аркадий, он видел что-то великое, что-то большее, чем смелость, большее, чем талант, он был готов днями и ночами говорить о его гении, о том, как несправедлив мир, который так мало помогает человеку, каждая работа которого – высказывание, каждый перфоменс – история. Много лет назад они вместе закончили институт культуры в Перми, вместе, полные идей, планов, надежд переехали в Петербург создавать новый русский театр, вместе ждали молниеносного, безоговорочного признания. И огромный, чернобровый Никита всегда чувствовавший, что его хрупкий белокурый друг куда бесстрашнее, изобретательнее, гениальнее, просто вверился его могучему таланту и послушно пошел за ним. К несчастью, все крупные театры вежливо отказались от прорывных современных проектов, они оказались не готовы к экспериментам, поискам форм, провокациям, которыми так горел молодой Пермский режиссер. Тогда Аркадий решил отойти от бюрократии государственных структур и вложил свой талант в маленькие творческие объединения, на которые так богат наш сырой, мрачный, революционный город. Никита, конечно, всюду следовал за ним, выполнял сложную конструкцию бродящих в голове Аркадия спектаклей, читал сочиненные другом тексты, обливался краской с головы до ног, часами сидел в клетке для собак, одевался в женское платье, раздевался догола и даже позволил однажды обрить прямо на сцене свои блестящие черные кудри.
