Он осторожно потянул за ручку и заглянул внутрь. Полутемный коридор был роскошным, на полу сверкал отполированный старинный паркет, во мраке таился антикварный дубовый шкаф, пахло индийскими ароматами, сладким дымом, где-то вдалеке играла музыка. Аркадий неловко переминался с ноги на ногу, не решаясь пройти дальше, к тому же, в голову ему проник неприятный, липкий страх. Он, убежденный, что всю жизнь его тщательно изучали, не сомневался, что теперь-то его буквально взяли на мушку и сейчас, глядя в темный коридор, ему казалось, что вот, он, наконец, попался и сейчас из глубины, сметая щупальцами вековой сервант, осьминогом выползет сотрудник известных органов и схватит его всеми своими восемью цепкими лапами.
– Простите, не хотела выключать выпуск, думала, вы и так пройдете. – Вместо осьминога в форме из одной из дверей появилась криминально юная худенькая девушка с растрепанными волосами.
Аркадий засуетился со своим рюкзаком.
– Да не торопитесь уже, там все закончилось. Теперь уже я могу до бесконечности смотреть, как вы вынимаете мой Том Ям.
– Вот. Оплата картой?
– Как удобно, мне все равно.
– И мне.
– Вот поэтому мы и такие, да? – Иронично заметила она.
– Почему? – Не понял Аркадий.
– Потому что нам всем все равно. – Она сказала это так легко и комфортно, как будто вытащила эти слова из своих теплых трикотажных пижамных штанишек.
– Тысяча двести.
– Ладно, ладно, тысяча двести. Может, хотите чаю?
– Что? – Не понял Аркадий. Никто прежде не приглашал его на чай, ему редко кто спасибо-то говорил, к тому же его сильно смущало, что эта маленькая девушка зовет его, совершенно не имея о нем никакого понятия. Он все больше ощущал ледяное дыхание приготовленной для него ловушки, хотя любопытство отчаянно подталкивало его внутрь.
– Чаю. Я полно всего заказала, поедим вместе.
– У меня заказы, – слова, как камушки выпали отдельно друг от друга.
– Чайку только попьем, боишься? – Сказала она насмешливо, и, не дожидаясь, развернулась и пошла прочь от двери.
Боишься! Вот уж кто-кто, а он мало чего в жизни боится, подумал Аркадий, и кровь неприятно прилила к его холодным щекам. Не глядя, наступая себе на пятки, он снял испорченные реагентами ботинки и пошел за ней по длинному великолепному коридору, не смотря на то, что западня чувствовалась им очевиднее с каждым шагом.
Они вошли в светлую кухню с блестящими столешницами, высоченными шкафами дорогого дерева и раскинувшейся на половину комнаты ослепительно красивой хрустальной люстрой. Во фруктовых корзинах лежали никого не интересующие подгнивающие яблоки, в раковине томилась грязная посуда, очевидно оставленная там не меньше недели назад, от чего во всей комнате чувствовался неприятный кисловатый запах, а на пустом столе зеленела хлебная корзина.
– Располагайся. Будешь чай или, может, хочешь виски?
– Чай, виски – запутался Аркадий.
– Ладно. Значит, чай с виски. Тогда я сейчас принесу его, и сама тоже выпью.
Она исчезла в темном коридоре, а Аркадий, окончательно растерявшись, продолжал стоять посреди кухни.
– Да садись ты, неужели так страшно? Я Маша.
– А – горло Аркадия перехватило – Ркадий.
– Я знаю.
Аркадий, только что справившийся с задачей сесть на стул, снова оторопел и с едва скрываемым ужасом посмотрел на Машу.
– Да я была на твоем спектакле, не парься. Просто узнала твою фотку, когда в программе прислали, что курьер Аркадий уже в пути. Вот я и подумала, что было бы круто с тобой пообщаться, ты же, вроде, нормальный парень, против системы, топишь за честность там и все такое. – Пока говорила, она разливала дорогущий японский виски, доставала контейнеры с едой, поджигала индийские ароматические палочки, пронося тлеющий сандал по всей кухонной площади.
Мало-помалу Аркадий успокаивался, хотя так и не мог почувствовать привычную уверенность, он пил большими глотками, подливал себе и совсем скоро опьянел, и вся эта роскошь, продолжавшая наводить на него страх, угрожающе раскачиваясь, повисла между полом и потолком. Маша рассказала, что ее родители, оба профессоры, уже месяц как уехали в Израиль, а она осталась, потому что не могла бросить университет, что все ее однокашники – филологи придерживаются тех же взглядов, что и Аркадий, что они даже выходили на митинги, пикеты, что один ее друг даже сделал оскорбительную для государства татуировку, а она приклеила на окно кабинета психологии репродукцию знаменитой картины Верещагина. Она говорила, что спектакль Аркадия потряс ее, что только так и можно доносить свою мысль и только так можно, наконец, пробудить, растормошить людей, что именно спектакль вдохновил ее на Верещагина, но что этого ничтожно мало и она, Маша, чувствует, что может сделать гораздо больше.
