Инна и Костя попрощались, и в комнате вновь стало тихо-тихо. Сейчас он вернется, думала я. Сейчас-сейчас-сейчас! Инна — человек, и за добро все же платят добром. Или равнодушием, но не злостью. Но разве я сомневалась в этом? Я не сомневалась. Что сделать и как вести себя, чтобы ему было хорошо? Ничего я не знала, но чувство было такое, словно дверь в завтрашний день, крепко запертая прежде, уже не заперта — подходи, и распахивай, и вторгайся в неведомое, и радуйся его необъятности, его подвластности тебе, его яркому притягательному свету.
Он вошел без стука, как к себе, и я шагнула ему навстречу, обняла и спрятала лицо на его груди. И почувствовала силу его рук, обнимавших меня.
— Так лучше? Правда? — зашептал он. — Когда не задаешь себе вопросов, не надо и отвечать на них.
— Вопросы — потом, — сказала я. — Прежде я назадавала их себе столько, что запуталась. Что ты во мне нашел?
— Человека.
— Не поняла.
— Слушай, я пришел к тебе не для дачи показаний. Одно то, что ты сделала для Инны, я запомню на всю жизнь. В нашем кругу такая забота… ну, как-то не имела места.
Мы сели на диван, и он взял меня под крылышко — обнял одной рукой. Мелькнуло: «Неужели? Неужели это возможно и я не одинока, и у стен, у пола, у потолка пропала способность давить?»
— Леня, кто ты? Я ничего о тебе не знаю.
— Тогда слушай. — Он пересел с дивана в кресло, стоявшее напротив, и вместе с ним отодвинулось тепло его руки, обнимавшей меня.
Я зябко поежилась, и он сказал:
— Потерпи, я должен видеть твою реакцию.
Я вздохнула и опять зябко поежилась.
— В недавнем прошлом я инженер-строитель. Несколько лет провел на строительных лесах, был даже начальником участка. Но очень страдал от отсутствия порядка и невысокого заработка. Работы я не боялся. Я пахал глубже других. Но это не вознаграждалось. Более того, косились на меня. Мол, парнишечке этому надо больше всех, штопор он проглотил в детстве, заносит его. Меня откровенно учили не высовываться. Я почувствовал, что упираюсь в стену. Страдал, бессонница появилась. Никак я не мог ответить на вопрос, почему я хочу как лучше, а всем этого не надо, все отворачиваются от меня? Долго такой раздвоенности не вынести. Я стал работать с шабашниками, делать за хорошие деньги конфетки из стандартных квартир. Тут тебе и уважение, и заработок. Но и здесь не пришел я к внутреннему согласию. Мне казалось, что мы заламываем непомерно. «А сверхурочные? — говорили мне. — А квалификация?» Но я был против того, чтобы за вечер получать по пятьдесят рублей. Тогда мне привели другой довод: люди, которых мы обслуживаем, живут не на одну зарплату. Еще мне сказали, что для таких, как я, существует Фонд мира, Фонд пятилетки и другие аналогичные фонды. И кем, ты думаешь, я стал в конце концов? Фотографом. Школьный товарищ, который раньше меня ступил на эту тропу, заверил, что здесь я буду сам себе хозяин.
— Где же ты снимаешь?
— В детских садах, школах. Конкурентов побиваю качеством. За новинками гоняюсь, как мои сверстники — за девушками.
— Любопытно, — сказала я. — Очень любопытно. Ты что, частный предприниматель?
— И ты не поняла! Я работаю от государства, но никто не мешает мне работать. И никто не ограничивает меня в заработке.
— Но ты в ладу со своей совестью? — Ответ на этот вопрос был важен для меня, и я подалась вперед.
— В полном, — сказал он. — Я наделен правом придумывать и правом делать. Я себя уважаю.
— Но участок у тебя!
— Э, милая! Хорошая фотография сопровождает человека всю жизнь, переживает его, бережно хранится потомками. А фотограф я, позволь тебе сказать, хороший. Иллюстрированные журналы меня знают.
— Но ведь тебя учили не на фотографа.
— Разве я виноват, что не понадобился обществу как инженер? И почему я должен мириться с нищенской зарплатой?
— Наверное, мне следует принять это к сведению без комментариев.
— К комментариям ты просто не готова. Поверь, если бы то, что позволено мне как фотографу, было бы позволено тебе как инженеру, ты была бы довольна.
— Что ты имеешь в виду?
— Работу на совесть. Участие в прибылях. Я подробно расспрашивал Инну и в курсе ваших дел. У вас застой, ваши производственные отношения не меняются уже лет сорок.
— Мы так и будем дискутировать, а итоги подводить не будем? — сказала я. — Почему ты не женат?
Он засмеялся. Он стеснялся говорить об этом.
— Меня слишком откровенно взвешивали. Я не видел… ну, скажем, безоглядности, искреннего, ничем не замутненного порыва. И это меня останавливало. Поумнев, я решил, что мне будет хорошо только с умной женщиной.
— Ну, это ты придумал. До тебя мужчины сторонились умных женщин.
— Твоя очередь, — пригласил он.
И я почувствовала, как трудно мне быть с ним откровенной. Я могла бы поведать о муках одиночества, о том, что четыре стены, оставаясь на своих местах, умеют сжимать и сдавливать и проделывают это с безжалостностью камня. Но я оставила это для другого раза. Моя не очень-то богатая событиями жизнь ничем не удивила его.
— Прячешься! — сказал он. — Что ж, мы часто распахиваем объятия, а душу оставляем на запоре. Я не обижаюсь.
— Прости. Это пройдет.
— Конечно.
