— Знаешь, я вчера выпроводила человека, в которого верила.
— Я… подтолкнул тебя сделать это?
— Я думала о тебе, когда так поступила.
Думала ли я о нем? Сейчас я этого не помнила. Может быть. Зачем же я тогда ему польстила?
— Как случилось, что ты перестала верить этому человеку?
Я помедлила с ответом. Борис Борисович очень долго взвешивал, как ему поступить, и сначала я наблюдала за этим спокойно, а потом мне стало противно. Я пересказала Леониду свои чувства.
— Ты прямо как я! — удивился он. — Слушай, а не созданы ли мы друг для друга? Я еще ни разу не почувствовал себя неуютно в твоем присутствии.
— Очень может быть, — согласилась я.
Он пересел ко мне на диван, и все разговоры отодвинулись куда-то в сторону, а освободившееся пространство заняли он и я.
— Свет! — тихо сказала я.
Громко щелкнул выключатель. Сначала мрак был глубокий-глубокий. Потом обозначился проем окна. Потом в комнату вошли прихотливые, зыбкие тени и остались с нами. Это была необыкновенная ночь. Я горела и не сгорала. Я могла обнять весь мир, и крепко сжать его, и поделиться с ним своим счастьем. Это была наша ночь. Она сполна вознаградила меня за годы сиреневой тоски и страха, что одиночеством и тоской все кончится, что я не дойду до светлой полосы. Дошла! Дошла и окунулась в свет, тепло и радость, которые и были любовью.
Мне стало нечего делать в лаборатории после шести. Я, оказывается, прекрасно укладывалась в урочное время, а все остальное шло от моих фантазий, которые погасил Леонид. Вернее, он заменил их собою, и они прекратили свое существование, на время или навсегда. Я переменилась, и на это обратил внимание не один Басов.
— Вера, ты отлично выглядишь! — сказала мне однажды Варвара. — Я рада, что Бэ Бэ здесь ни при чем. Ты извелась бы с ним, а после себя во всем бы и винила. Ему удается одна работа.
В лаборатории, оказывается, знали Басова. И тонко отделяли его умение работать от других его качеств. Я представила Варвару и Инну в интимной обстановке, и неуклюжего Басова, прибегавшего к ним на огонек — сначала к одной, потом к другой, — и долгое переливание из пустого в порожнее, долгое ковыряние в себе, долгое самобичевание, которое всегда кончалось одним и тем же: он вздыхал, как бы нехотя поднимался и уходил, награждая их тягчайшими часами ночного бдения. Он очень любил себя, и потому все так глупо кончалось. Но теперь не было никакой нужды докапываться до всего этого. Басов меня больше не интересовал. Он мог быть и таким, каким я его представляла, и другим, и третьим, совсем неразгаданным, это не имело теперь ровно никакого значения. Я заходила в его кабинет только по работе. Как я была благодарна себе за то, что тогда, в майский вечер, сказала ему «Нет!». Он не понял, он и теперь мало чего понимал, но это было его дело, и я не снисходила до разъяснений. Не понял, и не надо, уроки жизни мало похожи на школьные. Жизнь не разжевывает, не повторяет пройденного, не задает наводящих вопросов, не подсказывает. Она беспристрастна в оценках.
Несколько раз, чтобы не ходить к Басову, я обращалась прямо к Ульмасу Рахмановичу. Первое время он встречал меня настороженно, но быстро оттаял, и я стала получать обстоятельные советы. Наверное, язык моделей был неоднозначен, во всяком случае, Раимов понимал его не так, как Басов, и предложения его не были копиями предложений Бориса Борисовича. Его багаж, пожалуй, был солиднее, но порядка там было поменьше. Басов быстрее находил нужные аналоги, Раимов предлагал на рассмотрение больше вариантов, и среди них были совершенно необычные. Они, как правило, не давали эффекта, но были очень полезны в плане расширения моего кругозора. Басов занервничал; может быть, примешалась и ревность. Но я прямо сказала ему, что обедняла свои поисковые исследования, обращаясь только к его опыту, что опыт к опыту, как учит народная мудрость, это богатство, и лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Он взорвался, понес что-то грубое о человеческой неблагодарности, но я его разглагольствования тут же и пресекла:
— Опомнитесь, Борис Борисович! Что за вздор! Я не обязана это слушать.
Он позеленел, ссутулился, повернулся и пошел. Ворону тебе на плечо, подумала я. Чтобы каркала в самое ухо. Ничем не была вызвана эта ассоциация. Но мысль о вороне, громоздко и неуклюже сидящей на его плече, понравилась. Ворону я вполне отождествляла с этим человеком. Я чувствовала, я знала, что несправедлива, но позволяла себе эту маленькую несправедливость, вознаграждавшую за пережитое. Мелко, говорила я себе, но прощала себя: получай то, что заслужил, получай, и неси, и сгибайся от непрошеной ноши.
