Новая работа не оставляет времени для самокопания. Я научилась трезво смотреть на себя со стороны. Прежде я не умела и не думала, что могу этому научиться. Словно не я, а совсем посторонний человек смотрит на меня со стороны и дословно передает мне все свои впечатления. Даже интересно. Что это мне дает? Я стала менее импульсивна, чаще и больше обдумываю, что сказать, как поступить. Инна и Варвара теперь бы меня не узнали.
Четыре холодных, гулких удара. Четыре часа, время ночной тишины, время полновластия всех демонов ночи. И опять настойчивое, неотвратимое: почему они это себе позволяют? Маленькая зарплата? А может быть, маленькая совесть?
Прием вел Ульджа Джураевич, а я записывала исходные данные. Вошли сразу пятеро. Взъерошенные, готовые драться.
— Пожалуйста, по одному, — попросила я.
— Мы все по одному делу.
— Тогда ладно, — сказал Джураев. — Для начала: кто вы, откуда?
Говорить стала женщина лет тридцати. На улице на таких оглядываются, но не для того, чтобы окликнуть, а с благоговейным изумлением. Европа и Азия гармонично соединились в ее чертах, придав им пикантную неповторимость и перечеркнув утверждение Киплинга о несоединимости Востока и Запада.
— Фазылова я, Фавзия Аглюловна, техник по деревообработке, — представилась она. — Живу в поселке Пойменный, под Ташкентом. Мы все из Пойменного. Слыхали о таком? Нет? Мы так и знали. Нам плохо в Пойменном, а вы о нас ни слухом ни духом. Но это не упрек, вы перед нами еще не провинились. — Она улыбнулась и стала еще краше. Ульджа Джураевич смотрел на нее как на чудо. — Нас в Пойменном две тысячи человек. Работаем на предприятиях Минсельстроя. Одно министерство над нами хозяин, одно-единственное. А порядка не было и нет. Потому что нет у нас местной власти. Мы находимся на стыке трех районов, и ни один не спешит взять нас под свое крыло. Советская власть в лице районных организаций спиной к нам повернулась. Вот мы и пришли спросить, до каких пор мы будем безнадзорные и неприкаянные?
— Простите, Фавзия… э-э-э… — Джураев споткнулся, но преднамеренно.
— Аглюловна!
— Простите, уважаемая Фавзия Аглюловна. Изложите, пожалуйста, ваши нужды.
— Первое, хлеба завозят мало. Про овощи-фрукты и мясо-молоко уже не говорю. Один магазин, одна продавщица. За всем в Ташкент не наездишься. Стыдно признаться, служебный автотранспорт за хлебом снаряжаем. Второе. В детском саду всего восемьдесят мест — на триста детей дошкольного возраста. И сидят женщины по домам. Нам сызмальства внушают, что работать надо, приносить пользу, и мы согласны. А детей куда девать? Третье — школа у нас только начальная. Детей постарше за девять километров отправляем. Опять же, кто как доберется, специально не возим. Ну, а заболел кто или рожать пришло время? Фельдшер один на весь поселок. Что он умеет? Врача нет, поликлиники нет, а куда ни сунешься, везде одно слышишь: вы не наши. А чьи мы? Вот за этим и пришли — узнать, чьи мы.
— Уважаемая Фавзия э-э-э…
— Аглюловна! — в третий раз назвала свое отчество красавица.
— Аглюловна! — повторил, смакуя каждый слог, Джураев. — К кому вы уже обращались? И что вам отвечали, что обещали?
— И в облисполком ходили, и в министерство.
— Поедем к вам! — сказал вдруг Ульджа Джураевич. — Пятерых всех с собой не возьмем, не поместимся, а вас, товарищ Фазылова, возьмем.
Он вызвал машину, и мы поехали. Он сидел впереди, он любил переднее сиденье с широким обзором. Я искоса поглядывала на Фазылову. Вот таких, думала я, и надо выбирать депутатами.
Подъехали к Пойменному. Коттеджи под шиферными крышами, малорослые деревья. Общежитие. Все новое, без следов запущенности. Не верилось, что люди здесь маются. Но школа только обозначена фундаментными блоками. На месте поликлиники пустырь с жухлой лебедой.
— Все внимание производству, а люди в загоне, словно нет у нас своих, человеческих нужд и забот, — сетовала Фазылова.
Ульджа, я видела, уже был накален.
— Знаете, неуютно чувствовать себя гражданами второго сорта, — продолжала накручивать Фавзия Аглюловна.
Возможно, у них здесь был конкурс, кому представлять Пойменный в Президиуме Верховного Совета республики, и она победила. Зашли наугад в один коттедж. Расспросили хозяйку. И слова те же, и интонации.
— Осталось только в Москву написать…
— Ясно! — сказал Джураев. — Показывайте уважаемая Фавзия Аглюловна, где ваш дом, мы вас к самому крыльцу доставим. Будет и власть у вас, и порядок.
— Прямо завтра?
— Не так сразу, но и без волокиты.
— Можно, я вас не сейчас, а после поблагодарю?
— Можно, — улыбнулся мой шеф.
Процокали литые каблучки и стихли. И я спросила:
— Ульджа Джураевич, почему здесь депутаты бессловесны?
— А где они другие? Вот и ты начинаешь разбираться в этих вещах. У нас люди десятилетиями работают, а таких вопросов себе не задают. Скоро тебя знаешь как звать будут? Вера, которой больше всех надо.
— И пусть! Может быть, за этим я и шла в ваше учреждение.
— Надо говорить: в это уважаемое учреждение.
