До вечера мы побывали во всех трех райисполкомах и в облисполкоме. Неприятное осталось у меня впечатление. Неужели в момент принятия населенным пунктом Пойменный статуса поселка не были четко обозначены его границы и определена территориальная принадлежность? Быть того не может! Но надлежащей бумаги так и не нашли. В этот вечер мы выслушали тысячу и одно заверение. Здесь председатель облисполкома не отличался от рядовых работников.
— Мы это поправим! Спасибо, что вы открыли нам глаза!
Я говорила с министром сельского строительства. Этот не прикидывался Фомой неверующим. Да, ему докладывали, и ходоков он принимал. Его конкретной власти не хватит для решения вопроса. Нужен авторитет Президиума. То, что он говорил, было уже ближе к истине. Хотел помочь, но не получилось. Прямо заколдованный круг какой-то. Этот человек совсем не чувствовал за собой вины. Не он отвечал за торговлю хлебом. За круг своей ответственности, четко очерченный, он не переступал, вину же других должностных лиц обозначал выпукло, рельефно. С них и спрашивайте! Что с того, что речь идет о его рабочих и служащих? Заработную плату они получают без задержек, планы выполняют. Остальное — не в его ведении. Прав он или не прав?
— А это уж как он сам считает, — ошарашил меня неожиданным выводом Джураев. — Его обязанности не малы, не расширять же их беспредельно.
Тут было над чем поразмышлять. Может ли власть быть внимательна к каждому человеку? В идеале — да, а реально?
Я три дня не разгибая спины готовила вопрос о бесприютности Пойменного. Называла вещи своими именами, ничего не затушевывала. В таком виде документ и предстал пред светлые очи Джураева. Кряхтенье раздалось, рука потянулась к перу, а потом раздалось новое кряхтенье, и перо так и не было приведено в действие. Я ликовала. Это был мой первый серьезный документ, который шел в дело без правки. Усталость — не в счет. Товарищ Фазылова, в нас вы не ошиблись!
Я теперь помногу разговариваю сама с собой. Почему, спрашиваю я себя. Почему в нашем справедливо задуманном обществе еще встречается несправедливость? Абстрактной несправедливости, увы, не существовало. У каждого неблаговидного дела был свой адрес, фамилия или фамилии людей, позволивших себе недозволенное. На этих людей я насмотрелась. Похожими они не были, но все же что-то их роднило. После долгих размышлений я дала этому «что-то» название — бездуховность. Эти люди вдруг оказались в свете прожектора, и им стало неуютно. Они тотчас сплотились, так легче ограждать себя от напастей. Как преданно они улыбались! Они видели вас впервые, но вы уже были их другом до гробовой доски — при условии, что не проявите к ним пристального внимания.
Среди людей, которые шли к нам со своими нуждами, я скоро научилась выделять просителей, которых приводила к нам не их личная беда, а глубокая обида за упущения в наших общих делах. Неуживчивые эти люди очень досаждали своим начальникам, но благодаря их неуемности общество не чахло и не хирело, а продолжало свое поступательное движение. Просителей не за себя было немного, но то, с чем они приходили, почти всегда представляло интерес. И мы старались для таких людей. Стараясь для них, я поняла, что такое бюрократизм, что такое чиновничья черствость казенного человека, отдающего минимум усилий за свою зарплату, часто не маленькую. Бюрократизм, для себя, я определила как полное нежелание стараться для общего блага.
— Борис Борисович! Какими судьбами? — воскликнула я и подарила Басову безмятежную улыбку.
— А кто старое помянет, тому что? — поинтересовался он на всякий случай.
— Тому глаз вон! — весело сказала я.
— Я, может быть, и не заявился бы к вам, если бы не надеялся помянуть старое, — сказал он.
— Что вы нашли такого в старом, чтобы за него держаться?
— Вы ни за что не догадаетесь, пока я сам не скажу. Это совсем далеко от наших с вами личных отношений. Вы ведь об этом подумали прежде всего?
— Ну, почему обязательно об этом? — Я жеманно пожала плечами, но не обманула его.
— А о чем же? Меня, как я понимаю, всего на какой-нибудь час опередил ваш настырный молодой человек.
— Полноте! — остановила я его. — На развилке вы предпочли повернуть назад. Во мне ли в таком случае дело? И в моем ли молодом человеке?
— Убийственная характеристика, — сказал Борис Борисович.
Он говорил мне «вы», я только теперь уловила это. И правильно, я для него — «вы», лицо официальное.
«Неужели когда-то я и в шахматы играть научилась, лишь бы проводить с ним время?» — подумала я и грустно улыбнулась.
— Глубины чужой души непостижимы, — по-своему истолковал он мою улыбку.
— А глубины вашей души для вас — открытая книга? Ни за что не поверю. Вы себя сначала изучите.
— Спасибо за совет, — согласился он без тени обиды.
— Как же я в вашей памяти отложилась?
— А не обидитесь?
— Если и обижусь, то не прогоню.
— Умением работать. — Он выжидательно посмотрел на меня.
— Спасибо! — искренне поблагодарила я. — Как Ульмас Рахманович?
— Мы отказались от соперничества.
— Поздравляю. Это в масштабе лаборатории — событие. И кто инициатор?
— К стыду своему, не я.
