Вчера еще эта вода была снегом и льдом на далеких водоразделах. С тех пор она согрелась, но чуть-чуть. Как-то всю зиму он купался в Анхоре и запомнил: самое трудное — это войти. Поток сомкнулся над ним, он споро заработал руками и ногами. Холод сжал и повел по течению реки. Вот и стрежень. Волны-то здоровущие, как глыбы. Вон и та сторона — а назад? Только не рисоваться. Без показухи, Коля! Ради всего святого, без показухи! Многие от тесного общения с ней заболели дурной болезнью. Еще один гребень волны — и рывок в сторону, в обратный ток. Ага, не прозевал момента! «Не прозевать момента…» — подумал он. Но не место и не время было развивать эту тему. Близкий берег. Песок под ногами. Он запрыгал на одной ноге, выгоняя воду, попавшую в ухо. Тело пылало. Легко было необыкновенно.
— В грудях жжет! — объявил он, улыбаясь. — А так, полная невесомость!
— Ай, молодец! — сказал на это Костя, хлопнул в ладони и причмокнул. — Соточку бы сейчас! И чего я этот молодняк, этот детский сад непьющий и негулящий, послушал? Себя, себя надо слушать всегда и во всем!
— Золотые слова! — похвалил Ядгар. — Может быть, записать?
— Запиши, сделай милость, — беззлобно согласился Костя.
— А как быть тогда с предыдущими твоими словами о сухом законе, который ты всех нас обязал блюсти? Те твои золотые слова вычеркнуть?
— Повремени! — произнес Костя нараспев, словно делал назидание ребенку.
Сели в кружок, съели кашу, попили чаю. Ночь опустилась во всей своей загадочной красе. Склоны исчезли, земное отделилось от небесного четкой ломаной линией хребтов. Призывно засветились звездные сады, маня и удивляя. Костя кивнул Ядгару, Ядгар кивнул кому-то из совсем молодых, и парнишечка слетал в палатку и вернулся с гитарой, которая показалась маленькой и хрупкой в крепких Костиных руках. «Зачем этому медведю гитара?» — подумал Ракитин. Он вбирал в себя тепло огня и одной рукой обнимал Эрнеста, а второй — Ядгара. Костя потрогал-потрогал струны, а потом ударил по ним, и ожили они, и заговорили языком любви, будоража не только пылкую, но и хладную душу. Притихли, затаились туристы, предвкушая подъем занавеса и явление народу маэстро. Одна из девушек села рядом с Костей, коснулась плечом его плеча и замерла, а вторая села особнячком, не выказывая своих симпатий. Компанейские это были девушки, но их общительность не несла налета легкой доступности. Лишенные яркой броскости, они брали чем-то иным, наверное, нежностью ненавязчивой, непоказной. Да и не нуждались горные тропы ни в чем показном, лишнее это было здесь, лишнее и незачетное.
— Поднимаете вы меня своим вниманием, а я недостоин, — сказал Костя уничижительно, хлопнул по деке, вновь оживил струны и запел.
Он пел, и его полные щеки от усердия делались все круглее. У него был низкий, стелющийся голос, чуть-чуть шепелявый, обволакивающий. Старался он, но и данные у него были незаурядные, и артистичность была, идущая от умения подать себя и от уважения к слушателю. Исподволь складывалось впечатление, что дело, которое он сейчас делал, было для него и самым важным, и самым нужным. И не мешал ему ни жаркий, близко горящий огонь, ни плотная ночь за оранжевой сферой костра, ни темная стена леса, о которую разбивался ветер, ни рокот быстрой реки, который, казалось, должен был поглощать, вбирать в себя все другие звуки, но который ничего не поглощал, а бережно сохранял каждый звук иного, более тонкого происхождения.
Он обвел слушателей пытливым и добрым взглядом, прося каждого полюбить этого синеглазого парнишку и его юную подругу и принять их в свое сердце.
