«Однако! — сказал себе Николай Петрович, никогда не слыхавший этой песни, но покоренный исполнением, а особенно коронными, выдаваемыми с придыханиями Костиными «ой-е-ей» и «ох боже ж мой!». — Почему певец профессиональный на сцене так не воспринимается, как умелец непрофессионал в компании? Ведь на стороне первого и природные данные, и мастерство отточенное?» А Костя пел про то, как синеглазый мальчонка стал капитаном-подводником и отправил на морское дно не один фашистский корабль, и как уже после Победы встретился с девушкой, которой когда-то было хорошо с ним, — встретился и расстался вскоре, ибо не все сбывается из того, о чем мечтаешь и на что надеешься в светлую пору детства. Щемяще-грустный был конец у этой песни. И Николай Петрович вдруг очутился один на один со своим несбывшимся, и удивился его огромности, и удивился тому, что наконец-то видит не что-то смутное, оставленное не по своей воле в дали дальней, а череду событий реальных и ярких, которые, правда, не принесли того, на что он рассчитывал, но оставили свой неизгладимый след.
— Хотел я потешить душу, да что-то пропала охоточка, — сказал вдруг круглощекий великан Костя, обмякая и как-то тускнея, и протянул гитару со словами: — Давай-ка, молодняк, порезвись, попрыгай! Опа! Гопа! Какая ты растрепа!
Гитара перешла в другие, неискусные руки, и рассеялось принесенное ею очарование. То, что легко давалось одному, не давалось другому. Что ж, из таких примерно истин и состояла жизнь. Парнишечка-таксист спел богемную песенку про холостяков, которым нет никакого резона жениться, у них и так с избытком всякого счастья при полном отсутствии обязанностей. И живут они себе припеваючи, никому ничем не обязанные, и радости жизни — у их ног и для них. А мужички опутанные узами брака, должны нести двойную ношу — растить и своих, и их детей, которых они считают своими. Это был гимн обаятельным потомкам Дон Жуана.
Потом гитару взял другой парнишечка и спел несколько туристских песен, выражавших неприятие обывателем туристской непоседливости. Действительно, что ему зов новых земель, и дух первопроходства, и звездный полог ночи, и блики костра на спальном мешке. Пустое все это и незначащее, ведь это не объединишь общим знаменателем достатка и благополучия. Прозвучала еще одна песенка, на тему давнего соперничества туристов-водников и туристов-пешеходов. Первые плывут себе припеваючи, а вторые корячатся на крутых тропах и солнцепеке. Зато потом вознаграждают себя» наблюдая со злорадной ухмылочкой, как водников вместе с их плотами перемалывают пороги. Водники кувыркаются в белой пене в своих красных жилетиках, а пешие фотографируют и потирают руки. И ни тебе помощи, ни участия, одно нескромное удовольствие от того, что соперники попали впросак. «Чего только не насочиняли за это время! — подумал Ракитин. — И ведь ничего не слыхал. Отстаешь, Коля!» Песни эти, конечно, были для узкого круга, для своего круга, для посвященных. В большом зале они бы звучали странно.
— Как у нас по части режима? — спросил Костя. — Отбой? Ну, и правильно. Поползли по палаточкам! А мы посидим тут немного с товарищем ташкентцем, вопросы к нему есть. Если он, конечно, не возражает и расположен.
— Не возражаю, — сказал Николай Петрович.
Тогда Эрнест откатил в сторонку от большого затухающего костра несколько малиновых углей, прикрыл их хворостом, и занялся новый огонь, маленький, интимный. Мужчины сели вокруг него, и Эрнест Сергеевич принялся подкармливать его сушняком.
Небо над хребтом прямо перед ними стало светлеть. Это со стороны Ферганской долины поднималась луна, готовая разлить окрест призрачный, привораживающий свет.
— Давай, волжанин, предлагай свои вопросы, — сказал Ракитин, сидевший между своими друзьями-чиройлиерцами.
Эти люди были очень ему симпатичны. Они были симпатичны ему своей глубокой порядочностью, которую прививали им сызмальства, изо дня в день.
— Должен заметить, Костя, что песни, которые ты пел, я не слыхал прежде. Мне вообще нравится, когда люди вкладывают душу в то, что делают. Проникновенный ты человек, Костя.
— Спасибо! — поблагодарил он и засмущался.
И было странно наблюдать, как этот большой, сильный человек зарделся от похвалы. Не часто, наверное, она выпадала на его долю. А Николай Петрович подумал, что все услышанные им сегодня песни были о простых вещах, даже о самых простых, соотношение в них высокого и обыденного было в пользу обыденного. Те же очень простые вещи, из которых, собственно, и состоит жизнь, при ином соотношении высокого и обыденного воспринимались бы совсем по-другому, как откровение, как прикосновение доброй и нежной женской руки, после которого распахивалась дверь в мир неведомый и долгожданный и сбывалось несбывшееся. Да, да, все было в соотношении высокого и обыденного, в пропорциях, выражавших удовлетворение от обладания синицей и полное равнодушие к журавлю, такому прекрасному и такому недоступному в кипящей сини.
Костя сидел со стороны лесной опушки, и его огромная тень быстро перемещалась по черным кронам.
