— А нам не хватает тебя, — ответил любезностью на любезность Эрнест Сергеевич. Но это была не только любезность, за ней что-то таилось. — Всему Чиройлиеру не хватает тебя. Но ты об этом узнаешь в официальном порядке, не будем опережать события. Бардак у нас начался после ухода Рахматуллы Хайдаровича. Рано Табибовна — феномен.
— Феномен! — подтвердил Ядгар.
— Книгоноша — и секретарь горкома. Нет, куда мне понять это! — зло рассмеялся Эрнест. — Я не дорос до понимания таких вещей, я не гожусь в политики. Я такие вещи просто отказываюсь понимать.
— Бардак не только в этом славном городке, — сказал Николай Петрович. — Его масштабы куда шире. И это, братцы, печально.
— Прорвемся! — не согласился с пессимистическим выводом Эрнест Сергеевич. — Вперед, и танки наши быстры!
— Танка, может быть, как раз и не хватает, — предположил Ракитин. — Танка только эта нечисть и устрашилась бы.
— А демократии? — ввинтил шпилечку Ядгар.
— Что ты, сын Востока, знаешь о демократии? — спросил Эрнест.
— Этой премудрости сначала поучиться надо, — сказал Николай Петрович. — Все мы новички-подготовишки в классе демократии.
Спальный мешок был уже приготовлен, и Николай Петрович оглядел черное небо в сиятельном блеске звездных костров и, приметив у зубчатой линии хребта резко обозначившуюся желтизну — там вот-вот взойдет луна, — поставил у изголовья рюкзак, чтобы он заслонил его от луны. Луна такая: заглянет в глаза и не даст спать. И взвихрится, как от толчка, то, что днем недвижимо, и лишит покоя. Он быстро разделся и, ежась, юркнул в мешок. У него был тяжелый, но теплый спальный мешок, и днем он корил себя за то, что прет такую ношу, а ночью промозглой хвалил за предусмотрительность. То, что одному и тому же можно давать прямо противоположные оценки, не было для него новостью.
«Резонанс, — подумал он, застегивая на мешке тесемки и подбирая удобное положение тела. — Мы сильно сплоховали, и это отозвалось за тридевять земель. Им есть в чем упрекать нас. Что ж, все правильно. Имеющий мнение да выскажет его, видящий ошибку да поправит оступившегося. Для общего блага». Неудовлетворенность, которая вытащила его из дома и бросила на крутые тропы горной страны, не шла на убыль от изнурительных ежедневных переходов и от многочасовых разговоров с самим собой у вечернего костра. Неудовлетворенность не шла на убыль, но под ее толчками рождалась и крепла потребность гнать скверну прочь и отдалять от дел людей, глубоко эту скверну в себя вобравших. Рождался новый взгляд на жизнь и на свое в ней место. Мало было назвать порок пороком. Надо было набраться решимости и сил, чтобы, переборов брезгливость, наступить на него, и надавить всем телом, и оставить от него мокрое место.
Он подумал, что ничего не сказал ребятам о Первом. Не объяснил, что Первый и был первым насаждателем скверны и первым ее покровителем. Но объяснил ли он это себе? Первый… Нет его уже, а он и мертвый мешает живым. Зло торило себе дорогу под его недремлющим оком. Зло, содеянное им, осталось и останется до тех пор, пока не будет убрано силой.
Теплые волны подхватили Ракитина и понесли-помчали на своих стремительных качелях. Их ритм возносил и развенчивал, и пребывание на гребне нельзя было продлить, как он ни старался. Против своей воли он соскользнул с гребня и стал погружаться все глубже, глубже в наливающуюся мраком пучину. Вдруг странно посветлело в подводном царстве, воду заменил воздух, и он увидел себя в просторном кабинете на шестом этаже белого здания со стеклянными стенами. Здание это стояло на холме, и канал Анхор огибал его плавной излучиной, а за каналом простирался большой город. Николай Петрович сидел против Первого и взирал на него с предельно обострившимся любопытством, внимал ему, а Первый говорил, и слова его звучали доверительно негромко, доверительно отечески, проникновенно отечески. Ракитин подумал (он знал, что думает во сне), что такими убедительно проникновенными могут быть лишь слова человека, наделенного властью и полномочиями, которые трудно себе представить.
