— Саид Пулатович не мой кадр. Чего вы от меня хотите? Огибайте его по большой дуге, вам же спокойнее будет.
— Злопамятен?
— Про это не знаю. Просто прочно сидит.
— На девочек он падок.
— Нам что за дело? Тоже мне, нашли недотрог. А если у них обоюдное согласие?
— Можно и так смотреть на это. В ком, мол, кровь не взыгрывала? Но Саид Пулатович девочкам этим призы раздает за победу в соревновании, путевки, квартиры.
— Поощрять лучших — его обязанность.
— У него лучшие в постели становятся лучшими и в соревновании. Не знаю, как это сказывается на производственной деятельности, но нашу идеологическую работу перечеркивает полностью.
— Что вы предлагаете? Ну, побеседуют здесь с ним, научат светомаскировке. Фабрика, в конце концов, не гарем, а швеи не наложницы. Вообще действительно борделем это попахивает. Капнуть могут, и завертится карусель. Передайте Хмарину, пусть выручает своего подопечного.
— Но, простите, зачем?
— Надо! Я все уясняю себе, взрослый вы или ребенок. Если взрослый, почему детские вопросы постоянно задаете?
— Вместо очередного вопроса предложение внести можно? У них есть отличная кандидатура на секретаря, — сказал Ракитин. — Вязальщица, работает за двоих. Строгие жизненные правила.
— Кто такая??
— Шоира Махкамова.
Николай Петрович стал характеризовать ее, а Сидор Григорьевич, согласно кивая, вторил:
— Хочет стать Героем Труда? Занятно. Вырастают же у нас люди — как слиток металла. Жаром пышут, не мелочатся. Нас, грешных, посрамляют походя. За то только посрамляют, что мы не такие. Может быть, Сычева неопытна, мы ее мало наставляли?
— Она апатична. От этого есть лишь одно надежное средство — замена. Но ведь это не наставление.
— Почему же? Это наставление преемнику. Но мы предпочитаем секретарей с высшим образованием.
— А не лучше ли — с искрой божьей?
— Вы хотите поменять и директора, и секретаря. Аппетитец у вас!
— Сначала — секретаря.
— У нас так нельзя! — зашептал Сидор Григорьевич. — Но послушаем, что скажет Абдуллаев. И вы, и я только его помощники.
— Я бы хотел доложить вам о первых итогах своего эксперимента, — сказал Ракитин.
— Имеется в виду хождение в народ? Это не по моей части. У меня, знаете ли, не демократический строй души. И я не боюсь в этом признаться. Доложите тому, кому ваша идея понравилась и кто теперь ждет не дождется золотого яичка. Поверьте, я не имею охоты гнаться за журавлем в небе. Ваши заботы, ваша и ноша.
— Можно и так рассудить. Но не логика ли это хозяина хаты, которая с краю?
— А я ученый. Спасибо за комплимент, который четко разъясняет мою позицию. Поняли вы ее правильно.
— У меня к вам еще одно дело, — простецки так сказал Ракитин.
Он ступал на опасный путь, где из-за скользкости и мрака и собственной неосторожности легко можно было подвернуть ногу. Желание поступить наперекор Сидору Григорьевичу должно было получить выход, он жаждал этого.
— Столь же слабый секретарь и на комбинате железобетонных изделий. Безликая тень Ивана Харламовича. Тен — прекрасный хозяин, чего нельзя сказать о Валиеве. И, однако, бездеятельный секретарь устраивает и его. В чем тут соль?
Взгляд Сидора Григорьевича мгновенно наполнился неприязнью. Ракитин переступал черту и должен был пенять на себя.
— Конкретнее, пожалуйста, — попросил Отчимов, буравя собеседника узко сфокусированным взглядом. Николай Петрович привел примеры самотека, формализма, беспомощности. Он обрисовывал ситуацию, а Отчимов мрачнел и наливался розовым гневом.
— Все это идет от неумно составленных бумаг! — вдруг рявкнул он. — Бумаготворчество там не на высоте. Ну и что? Дальше протоколов вы носа не сунули, а выводы вон куда простерли! Вы ничего там не поняли. Вы, оказывается, мозгокрут. От вас вред один.
— И все же зачем товарищу Тену бездеятельный секретарь? — голос Николая Петровича зазвенел от напряжения.
— Я сказал: не копайте под Валиева, не копайте под Тена. Что же тут неясного? — зашелся криком Отчимов.
— А мои доводы? Вы их не опровергли.
— Плевал я на них!
— Это не довод, это эмоции. А доводы у меня. Вы Тена подняли высоко, а теперь смотрите снизу вверх и восторгаетесь. Вот я и спрашиваю: чем вы так восторгаетесь? Что именно поставило его вне критики? Это первое. Второе, собственно, вытекает из моего человеческого достоинства. Я поступил сюда не к вам в услужение. Не кричите на меня. И крик, и ругань ваши излишни. Мне сказали, что вы лекции везде читаете о ленинском стиле работы. Что же вы это: знаете, а не пользуетесь? Вынужден доложить Абдуллаеву о крайней запущенности дел в партийной организации комбината.
Отчимов обхватил голову руками, машинально ероша густые каштановые волосы. Вскочил, тотчас сел, снова вскочил и, обессиленный, плюхнулся в кресло.
— Не боитесь прыгать через мою голову? — выкрикнул он. — Смотрите, смотрите. Советую обдумывать каждый свой поступок.
Ракитин подумал, что есть вещи, наблюдать которые и молчать непорядочно. Будем молчать, боязливо жаться к обочине, и нечисть расцветет вокруг такая махровая, что честному человеку все придется начинать сначала.
