— Чихать на своего начальника демократия позволяет, демократический централизм — нет, — развил свою мысль Отчимов.
— Я, знаете, этого почему-то не боюсь. Если у нас такое стойкое непонимание друг друга, будем находить общий язык у секретаря.
Сидор Григорьевич стал красен, как закатное солнце. Что-то невообразимое творилось с ним. Но он сдерживал себя. Привыкший к тому, что подчиненные не ступают без него ни шагу, вышколивший их поступать именно так, он теперь жал на тормоз. Скулы позаострились, глаза сузились. Кажется, сейчас он мог пробуравить Николая Петровича насквозь. Не было в природе материала, который он при достигнутой точке накала не мог сейчас пробуравить взглядом.
— Я зайду позже, — сказал Ракитин и вышел, тихо притворив дверь.
Дурным тоном было бы хлопать дверью. Он весь горел. Скрещение шпаг, минуты единоборства изнурили его. Настоять на своем ему, человеку мягкому, при открытом единоборстве обычно было нелегко, но он умел превозмогать себя и, отстаивая свою точку зрения, делался упрям, даже непреклонен. Причем чем жестче держались с ним, тем более он ожесточался и стоял на своем. Мягкостью и добротой от него можно было добиться гораздо больше, чем нахрапом. Отстаивать свою точку зрения ему обычно нравилось. А как же иначе? Это был его долг, и он выполнял его, не особенно заботясь о том, как дальше сложатся отношения с человеком, стоящим по другую сторону конфликтной ситуации.
Ракитин был взвинчен и перегрет. Сердце пульсировало в висках, ушах. Он вел себя с достоинством. Он говорил себе это, чтобы успокоиться, чтобы сердце не частило. Кажется, он сорвался на бестактность. Но такие сцены не репетируются, импровизация — их душа. Слова выплеснулись, и нечего о них жалеть. И все же теперь ему было неловко. А он не хотел, чтобы ему было неловко, ведь Отчимов не стыдился своего поведения.
Николай Петрович выпил воды. Какой отъявленный фрукт этот Отчимов. Несъедобен, а румян. К черту Отчимова, к черту его идефикс о собственной исключительности. Не думать о нем и не переживать. «Я прав, — сказал он себе, — и я докапываюсь до сути. Я отвечу на вопрос, почему Тену не нужна боевая партийная организация. Но что конкретно мешает ему? Ущемление единоначалия? Партийная нетерпимость к недостаткам? Кстати, почему его назвали очень богатым человеком? Высокая зарплата? Но это лишь достаток, это не богатство. Богатство, роскошь в условиях нашей страны — это почти всегда паразитирование на здоровом теле общества».
Он выпил еще воды. Подумал, что не хочет уезжать из этого своеобразного городка, который успел очаровать его Карагачевой рощей, каналом, многими людьми. Отчимов конечно же постарается сделать все, чтобы здесь отказались от его услуг. И тогда снова — все четыре стороны света? Для Кати это будет ударом. В своих «Чиройлиерских зорях» она на хорошем счету и очень дорожит этим. Да, здесь им нравится, и никуда они отсюда не уедут. А Сидор Григорьевич может гневаться. Он попытался поставить себя на место Отчимова, угадать, как Сидор Григорьевич поведет себя дальше. Намечалась линия Отчимов — Тен. Конечно, их связывало не шапочное знакомство. Тогда что именно? Как образовалась их нужда друг в друге? Не бездеятельный секретарь был причиной того, что Сидор Григорьевич поднялся на дыбы. Николай Петрович бросил тень на Тена. И тотчас Сидор Григорьевич горой встал на его защиту. Но его громы и молнии не возымели действия. Значит, ему пора подумать о новой тактике. Все характеризовали Отчимова как опытного, напористого и изобретательного человека. Но все сильные качества его характера были нацелены не в мир, а внутрь его самого, замкнуты на себя. Такой человек не станет вторично использовать средства, которые в предыдущем столкновении не позволили ему оставить за собой поле боя.
Поостыв, Николай Петрович попросил Рахматуллу Хайдаровича принять его. Проинформировал секретаря о проделанной работе. Абдуллаеву было интересно. О платье Шоиры Махкамовой, изрезанном на куски, он слышал впервые.
— Найдем — вколем пятнадцать суток за мелкое хулиганство! — пообещал он.
Предложение о второй смене на трикотажке и о цехе индивидуальных заказов у мебельщиков ему понравились.
— Странно! — обмолвился Рахматулла Хайдарович, оценивая положение дел в парторганизации комбината железобетонных изделий.
Он был другого мнения об этой парторганизации, но оно основывалось на давних впечатлениях, сложившихся не в последнюю очередь от общения с Теном.
— С Отчимовым ладите или нет? — поинтересовался секретарь, видимо, чувствуя, что Ракитина беспокоит именно этот вопрос.
— Знаете, не очень, — признался Ракитин. — Меня нельзя обвинить в неуживчивости, но тут от меня мало что зависит.
Абдуллаев покачал головой и заявил, что Отчимов, конечно, не подарок, но его знания и опыт нельзя недооценивать.
— Поменьше недоразумений, — попросил он. — Они легко перерастают в конфликты, а это может повлиять на атмосферу в горкоме. Сдержанность легче проявить мужу зрелому, нежели самолюбивому старцу.
