Я увидел комнатенку общежития Московского института инженеров землеустройства, отца и мать и японца, не какого-то конкретного японца, а японца вообще, то есть человека с широкими скулами, приплюснутым носом и узкими щелями глаз. Японец тоже ухаживал за матерью. И отец, и мать вспоминали об этом с улыбкой. Японец был отменно вежлив и говорил медленно и толково. Ситуация складывалась любопытная. Вдруг японец произнес заученную фразу: «Я хочу в туалет, проводите меня, пожалуйста, в туалет». Пряча улыбку, отец любезно взял японца под руку и проводил в конец коридора. В тот вечер они проявили по отношению к иностранцу большую нетактичность: не стали ждать его возвращения. В мгновение ока собрались и укатили в город. Мать была заядлая киношница и не пропускала ни одного нового фильма. Отец, равнодушный к кино, был согласен сопровождать ее куда угодно. Мать надела белую трикотажную маечку (я вспомнил чье-то задорное: «В белой маечке-футболочке комсомолочка идет»). Смущаясь, она объясняла, что тогда эти простые изделия были страшно модны.
Я увидел отца в первое военное лето. Он уезжал в Академию инженерных войск, и четырехлетняя Варвара смешно тыкалась в его колени, а мать молчала и надеялась, что все будет хорошо. Отцу таки выпал счастливый жребий. Он оказался в числе семи процентов личного состава бригады, не выбывшего из части. Отец отправился на войну, а меня еще не было и в помине. Если бы с ним что-нибудь случилось, меня вообще не было бы на свете.
Я увидел отца в новом зимнем обмундировании на прифронтовой железнодорожной станции близ Воронежа. Начиналась вторая военная зима. Пружина сжалась и набрала силу для возвращения в исходное положение. Новоиспеченные офицеры направлялись в свою часть. На соседнюю станцию налетели немецкие бомбардировщики. Заухали взрывы, отец и его спутники бросились в снег. И вдруг раздался звонкий мальчишеский голос: «Дяденьки, вставайте, это не нас бомбят». Офицеры отряхнули шинели, смущенно переглянулись, похлопали пацана по плечу и пошли.