— Мы разберемся, каким образом во вверенном вам секторе из личных дел номенклатурных работников пропадают документы. Почему я завожу речь об этой пропавшей бумаге? Потому что она бросает свет на те стороны характера Сидора Григорьевича, которые всю жизнь мешали ему стать полноценным работником. Это почти патологическая склонность к интригам.
— Прошу выбирать выражения! — взвизгнул Отчимов.
— Я и выбираю. Говорю о тех ваших качествах, которые вам действительно присущи. Сколько раз вы приходили ко мне с якобы компрометирующими материалами на работников аппарата! И ни один из них проверки не подтвердили. В горкоме едва ли сыщется работник, которого вы не унизили бы грубостью, не оскорбили злым наветом. Еще объясните, пожалуйста, почему вашу внучку, студентку Ташкентского университета, приняли в кандидаты партии — одну со всего курса? Прилежанием в учебе и активностью в общественной жизни она не выделялась.
— При чем тут я?
— При том, что вы неоднократно посещали секретаря парткома университета и ставили перед ним этот вопрос.
— Неправда!
— Почему вы так неискренни со своими товарищами? Как в таком случае нам работать, с вами дальше?
Я посмотрел на Хмарина. Он готов был кричать и прыгать. «Пенсия», — подумал я.
Сидор Григорьевич позвонил воскресным утром.
— Вы не поможете мне погрузить вещи? — попросил он, не здороваясь.
— Пожалуйста, — сказал я, стараясь скрыть неудовольствие.
— Вот спасибо. А то знакомых полно, а обратиться не к кому. Наших я принципиально не хочу беспокоить. Значит, согласны? Странно. Разве вам я мало насолил? Вы же только сожаление выразили, что я плохо использовал свой человеческий потенциал. Поразмыслил я на досуге, досуг теперь у меня ого-го! — верно, плохо использовал. Были, были задатки. Да что толку теперь кулаками махать. Одно мне и следовало сделать — на свой характер скользкий и вредный двумя ногами наступить. Но — поздно и, значит, ни к чему. Приходите допрежь контейнера, парой слов перебросимся на эту небезынтересную для вас тему.
Катя посмотрела на меня с сожалением. Она бы не пошла. Она не любила полутонов, ее стихией была полная ясность.
Сидор Григорьевич сидел на чемоданах. Вид у него был далеко не бравый, потерянный какой-то. В своем кабинете, за просторным письменным столом, надменный и лощеный, он воспринимался как человек, от которого зависит многое. Теперь повелевать было некем. Все больше приходилось быть наедине с собой, а он не привык к этому. Сидеть «сам на сам» было неинтересно. С собой не поинтригуешь. И он затосковал, затомился. Все места ему не хватало, не мог он приноровиться к сузившемуся пространству. Потом быстро обменялся квартирами с одним мебельщиком из Танчахта. Ему казалось унизительным оставаться далее в Чиройлиере. Мебель он оставлял новому хозяину квартиры, чтобы за тридевять земель не привезти дрова, а тот оставлял ему свою. Оба не прогадывали. Книги же и радиотехнику он забирал. Одних книг он насобирал тысяч семь томов, прочитал же едва ли четвертую часть. Все это были отборные книги, взлеты и звездные часы лучших умов человечества. На базарах они дорого шли. Как я посмотрел, у Отчимова было много чего и помимо книг. Тугие скатки ковров, японский видеомагнитофон. Вникнуть бы во все это. Тена я подозревал, и Отчимов меня подзуживал: «Да-да!» Знал, что это галиматья, а натравлял и тихо ухмылялся. Вот кого Носову бы потрясти в свое время. Вот кого надо было проверять и раскусывать, а не Ивана Харламовича.
Отчимов, наверное, проследил мою мысль. Он прекрасно угадывал настроение, нюансы и особенно — отношение к себе. Очень он правильно его улавливал. И чем человек был меньше к нему расположен, тем реже он промахивался в своих выводах относительно его настроения. Он умел прощупать человека, не задавая вопросов.
— Многовато накопилось всего, — согласился он. — Жизнь долгая, вот и обрастаешь всякой всячиной, сам того не замечая. Коврик этот из Тегерана. Ручная работа, все третье тысячелетие прослужит. Хорошие деньги давали, да память о Персии дорога. Помру, так им стол накроют, на который гроб поставят.
— Живите-здравствуйте! — сказал я.
— Хмарин не это сказал бы. Он сказал бы, что один снесет меня на кладбище и не запарится. И есть с чего быть ему таким принципиальным: пощекотал я ему селезенку. Сам подкладывал под ногу арбузную корочку — поскользнись! Нетрудно это нисколько, удовольствие одно — подтолкнешь арбузную корочку человеку под ботиночек, высвободишь локоток, и растягивается он на тротуаре во весь свой рост молодецкий. Скажите, разве трудно это?
— Нет, — сказал я. — Вам — не трудно.
— А вам?
— Не знаю. Не пробовал.