— В повестке дня собрания стояло обсуждение моей работы. А вышло осуждение. Сколько я сам таких ловушек расставил! И всегда они захлопывались, всегда кто-то в них трепыхался, медленно хладея душой и телом. И вот я загремел. Давно ждал этой минуты. Сам и говорил себе, словно человек со стороны: «Доколе можно терпеть этого негодника Отчимова?» И вот это «доколе» — в прошлом. Что ж, теперь я поживу в свое удовольствие. Свет посмотрю.
— Вы и на это отложили?
— Отложил, — сказал он, не моргнув. — Я природу люблю.
— Сомневаюсь я сильно. Вот себя вы любите. А больше ничего и никого. Жена и дети ваши не исключение. В этом смысле вы однолюб.
— Да разве этого мало? — искренне удивился Отчимов. — По мне, вполне достаточно. Поэт в часы разлада с собой сказал: «Себе, любимому, чужой я человек». Лично я такого разлада никогда не испытывал. Полное единение души с поступками было и осталось. Поэтому я позволю себе перефразировать эту потрясающе откровенную строку: «Себе, любимому, родной я человек». Родной, голубчик Николай Петрович, родной!
— Значит, то, что вы брали, вы скромно называете подарками? — спросил я. — Сколько же дней рождения было у вас в году? Триста шестьдесят пять? Себе, любимому, вы очень даже родной человек. А мне — чужой. И как замечательно, что жизнь наша таких не терпит. В вакууме вы жили, в вакууме и доживете остаточек.
Я встал. Кресло, в котором полусидел, полулежал Отчимов, недоуменно взиравший на меня снизу вверх, я стремительно обогнул по широкой дуге, распахнул дверь и с упоением вдохнул чистый и прохладный воздух улицы. Я радовался, что никогда уже не увижу его.
Когда Ракитин вошел, Абдуллаев говорил по телефону. Рахматулла Хайдарович невольно ускорил темп разговора. Ракитин ждал и смотрел на Абдуллаева, плотно прижимавшего трубку к уху. Этот человек умел и любил работать. Он не позволял себе ничего броского, эффекты и позы воспринимал как проявление невоспитанности. Он работал спокойно, добротно и основательно. Гасил в себе всплески эмоциональной энергии, которые могли быть неприятны подчиненным. Людям доверял, а тем, кто его доверие не оправдывал, переставал его оказывать, но без громких и унижающих разносов. Работать с Абдуллаевым было легко. Он понимал тех, кто тянул, и полагался на них.
— Как жизнь? — спросил секретарь, положив трубку. Вопрос был слишком общим, чтобы на него отвечать. — Скопились вопросы, требующие решения, и я не отпущу вас скоро. Свои обещания помню. Горисполком выписал вам ордер. Держите! — Он протянул Николаю Петровичу синий плотный лист. — Год истек, испытательный срок вы выдержали. Теперь позаботьтесь о прибавлении семейства, иначе вам будет слишком просторно в трех комнатах.
Николай Петрович смутился. Он был тронут. Он собирался напомнить об истечении годового срока, но этого не потребовалось. Прочитал адрес. Кажется, это был тот же самый коттедж, который восемь месяцев назад предлагал ему Тен. Он сказал об этом Абдуллаеву.
— Ну, и переехали бы, за чем дело стало? Благотворительность не была свойственна Тену. И если он отнимал квартиру от комбината и предлагал вам, значит, вы чем-то запали ему в душу.
— Я тогда подозревал его и усмотрел в этом предложении подарок.
— Подозревали бескорыстного Ивана Харламовича?
— Извиниться я успел.
Рахматулла Хайдарович пожал плечами.
— Как в воду канул, — сказал он, смотря мимо Николая Петровича. — Мы уже многих привлекли из тех, кто погрел на целине руки. Показаниями вымогателей заняты целые тома. Но похищение Тена остается нераскрытым.
— Если вы бывали в его доме, вы, должно быть, запомнили две картины, натюрморт и ветку цветущей вишни, — сказал Ракитин. — Первая мне понятна, это европейская школа. Стол, на столе бархатная бордовая скатерть, фрукты. Из комнаты только что вышел человек. И чувствуется, — ощущение это передано бесподобно, — что человеку, покинувшему комнату, плохо. Как так — плохо? Почему плохо? Ответ человек унес с собой, к нему не сунешься с вопросом, его и на картине-то нет. Этот человек и есть Тен. Почему ему плохо, можно только предполагать. Жена ли много о себе мнила и здесь не прижилась, хапуги ли орудовали в непосредственной от него близости и смеялись ему в лицо: «Видит око, да зуб неймет». А хапуги подкатывались к нему, пятое, десятое сулили, старались заполучить его, использовать как генератор идей. Они не стеснялись ставить знак равенства между его инициативой и своей. Как будто может быть знак равенства между бессребреником и вором.