Вскоре Катя и крошечная Елена были дома. Я боялся прикоснуться к розовому хрупкому тельцу, а Катя пеленала девочку, переворачивала со спины на живот и обратно, как куклу. Когда Катя купала дочку, измеряя температуру воды локтем, я поливал из ковшика на головку с прозрачными шелковистыми волосами. Мы ни разу не спросили себя, что стало бы с нами, если бы пуповина задушила ребенка. Мы не вспоминали об этом критическом моменте, ведь девочка была с нами.
— Угадай, кто тебе звонит? — Голос был очень знакомый. Ужасно знакомое затягивание окончаний. Но по телефону он с этой женщиной еще не разговаривал. — Как, оказывается, сложно меня запомнить, — продолжала телефонная трубка. — Я о встрече просить собиралась, а ты такой непамятливый. Я обижена.
— Ксения! — воскликнул Николай Петрович.
— Она самая! — обрадовалась трубка. — Признайся, у тебя отлегло от сердца: ничто тебе не угрожает, нет даже намека на приключение. Сухарик ты, Коля Петрович. Но это между прочим, это к делу не относится. К тебе можно?
— Всегда.
Она звонила откуда-то неподалеку и пришла через пять минут. Что-то произошло, понял он. Что-то светлое выпало и на ее долю, и она преобразилась, стала и ростом выше, и краше, и с улыбкой подружилась. Взрывная Ксюха-Кирюха получала отставку, ее место занимала незнакомая обаятельная женщина, подготовленная для новых ролей.
— Ну, здравствуй, Коля Петрович! — сказала она, внимательно его разглядывая. — Какой ты важный! Не зачиновничал, но важный. А я пришла к тебе не как передовик труда, и вот не знаю: может быть, нельзя?
— А если подумать? — спросил Николай Петрович.
— Я так и поступила. Я пришла к тебе после некоторых размышлений.
— Как же ты похорошела! Беса выгнала?
— Я уже давно на себя не похожа. Но ты прав, мне хорошо.
— Замуж выходишь? — спросил Николай Петрович.
— Я сама все скажу, не подавляй меня своей догадливостью. Нелегко мне это открывать, и в себе держать нелегко. Эрнест Сергеевич сделал мне предложение. Тебя это не удивляет?
— Вот это да! — сказал Ракитин, хотя знал об этом от Абдуллаева.
— Не ожидал? Скажи: не ожидал?
— Нет, конечно.
— И я не ожидала. У меня и в мыслях этого не было. Но жизнь вдруг повернулась ко мне своим румяным и сладким боком. Говорю тебе: думать не думала, на самую малость была настроена. На крошечку хлебную с чужого стола.
— Позволь и мне слово вставить? Я рад за тебя. Не ждал праздника на твоей улице и потому рад вдвойне.
— А как ты различаешь «рад» и «рад вдвойне»?
— Язва ты. Различаю. Разве элемент неожиданности не усилил и твою радость?
— Я обалдела. Он сказал и смотрит, а у меня ноги подгибаются. Как быть прикажешь? Пара ли я ему, ровня ли? Ведь не ровня.
— Ты приглуши чуть-чуть эмоции. Белый свет и все остальное на месте? На месте, ничего с ними не стряслось. Ровня ты Эрнесту или нет, он сам решит. Вернее, решил уже, раз предложение сделал. Так что не волнуйся.
— Как это не волноваться?
— Ну, волнуйся, переживай. Места себе не находи. Только это лишнее. Как Эрнест решил, так и будет.
— Он решил, решил! — заверила Ксения. — Жить будем в вашей времяночке. Нам хватит, как и вам хватало. В хате ли дело? Да хата будет! Ему дадут, он ведь в городе большой человек. И мне дадут, если попрошу.
— Ты тоже в нашем городе человек не маленький.
— Никогда не думала, что ты назовешь Чиройлиер своим городом. Я думала, что ты разволнуешься, как и я. А ты совсем спокоен. Ты так спокоен оттого, что не с тобой это происходит, или потому, что пережил уже это?
— Пережил! Какая ты прыткая. Это еще во мне. Это всегда будет во мне. И когда ты увидишь, что Эрнесту плохо — а ты это увидишь, — самое лучшее не мешать ему приходить в себя. Ничего не советовать, ни о чем не просить. Просто быть рядом, и все.
— Понимаешь, я никогда не говорила ему: «Все или ничего». Я не максималистка. Я и условия никакие ему не ставила. Была согласна, чтобы он просто приходил ко мне. А он не хочет прятаться от людей. Считает, что в человеческих отношениях все должно быть прочно и честно. Я все время спрашиваю себя: «Пара ли я ему?»
— Ты ему пара.
— Это ты от души говоришь?
— Нет. Бес в меня вселился.
— Ой, извини. Я и шла к тебе, потому что знала: ты от души скажешь. Может, ты все-таки его отговоришь?
— Этого я делать не стану. Эрнест из породы людей, которые знают, как им поступать.
— Может быть, ему лучше свою жену простить, к ней вернуться?
— Не лучше.
— Но я же видела, как ты мучился. Как на тебе лица не было.
— Это все пусть идет своим чередом. Если у людей обнажается несовместимость и они расстаются, это не значит, что им всегда было плохо.
— Ты так считаешь?
— Считаю, — сказал он и улыбнулся.
— Все равно не убедил.
— Один Эрнест Сергеевич в состоянии это сделать.
— Тогда зачем я тебя посвящаю во все это?
— Чтобы облегчение получить. Ведь я о чем тебе говорю? Выходи за Хмарина замуж!
— Знаешь, о чем я сейчас больше всего мечтаю? Чтобы женское предвидение осенило меня. Чтобы я всегда чувствовала, что ему по душе, и не делала ничего из того, что не нравится. Где научиться этому?
— Ты почаще смотри ему в глаза.
— Я серьезно.