Надо согласиться, и я соглашаюсь. До праздников еще три дня, а через три дня будет не так больно. Басов отходит, хмурый, озабоченный. Он неравнодушен ко мне, я ему интересна! Это открытие. Но оно лишь усиливает боль, делает ее пронзительной, нестерпимой. А у Инны на языке один вопрос: «Ну, и каково твое впечатление?» Я могу хлопнуть ее по плечу: «Ты золото, Инка!» Вот чего она ждет. Потому что она не такая, как я.
— Давай пройдемся! — предложила Инна в обеденный перерыв. — Ты какая-то растрепанная. Что с тобой?
— Ну, что может быть со мной? — сказала я, но пошла.
Мы спустились к угрюмому каналу Бурджар, пропилившему себе каньон в могучем лессовом пласту. У воды рос кустарник, и трава уже была высокая и сочная. Мы шли прямо по траве и безжалостно ее мяли. Выпрямится! Человек и тот выпрямляется.
— Какая прелесть! — воскликнула Инна. — Влюбляйся и приходи сюда со своим парнем. Как тебе мой Константин?
— По-моему, он несколько подзадержался в нежном юношеском возрасте. По-моему, вы давно могли бы жить нормальной семейной жизнью, — сказала я.
Этого она не ожидала. Она заморгала и не произнесла ни слова в оправдание свое и Константина.
— Больше на меня не рассчитывай, — сказала я.
— Обожглась? Быть того не может. Ленька — отличный мальчик.
— А ты откуда знаешь?
— Значит, знаю.
Мы присели на бугорок. Весь берег купался в солнце. В зелень травы были вкраплены нестерпимо красные головки маков. Это были первые маки, а потом здесь все будет красное.
— Странная ты, — сказала Инна. — Я надеялась, что тебе понравится, а ты нос воротишь: я не такая, я жду трамвая. Ну, и жди, только дождешься ли?
— Ты тоже бываешь права, — ответила я вполне миролюбиво.
— Я ведь знала, что никого у тебя нет. Вот и постаралась. А ты ведешь себя так, словно я впутала тебя в недозволенное. Лобик морщишь, нос воротишь. Ленька… не трепло!
— Ладно тебе, — сказала я, поборов острое желание бросить ей в лицо что-то резкое, обидное, злое. Зачем? Лучше она не станет, у меня же не будет и такой подруги. Если бы я не сдержалась, я бы потом очень жалела об этом. Так уже было много раз, и это научило меня сдержанности.
— Неблагодарная ты, — упрекнула Инна.
Я улыбнулась. Интонации ее голоса содержали прощение.
— Спасибо, — сказала я.
— Это что, благодарность?
— Самая искренняя.
— Ну, ладно, ладно. Как раз сегодня я на тебя рассчитывала. То же место, те же люди, то же время. Подумай и дай ответ. Но учти, что высказывания опрометчивые слушать не стану.
— Понимаешь, это не для меня.
— А кто тебя принуждает? У нас это не принято. Да — да, нет — нет. У нас только так. Приходи запросто и будь сама собой. Заскучаешь — уйдешь.
— К вам не принято приходить просто так. Мне заявят: «Ты зачем пришла?» — «Просто так», — отвечу я. «Дура, — скажут мне, — вали отсюда!»
— Ты меня неверно поняла. Ты можешь сколько угодно быть паинькой.
— Я хочу быть паинькой. Я не пойду — можно?
— Вольному воля. Но все-таки ты подумай еще.
Она поднялась, оправила платье. Потянулась. Какая она ладная! Грудь, талия, бедра — смотри и ликуй. Почему же Константин не благоговеет? Было — и прошло? Почему — прошло? От нашего стремления везде поспеть, все изведать?
— Не спеши, Инна, — сказала я. — Здесь, оказывается, так мило. Какое солнце! Ну, не выйдешь ты замуж за Константина — что ты скажешь потом человеку, который станет твоим мужем?
— Во-первых, этот человек ни о чем не спросит, сейчас это не принято. Счет верности можно вести со дня знакомства, не ранее. Вообще, милая, не утруждай себя моралью. Меня трудно пронять.
— Я не пронять, я понять тебя хочу.
— Зачем?
— Чтобы, как принято среди людей, быть тебе полезной.
— Если бы ты не смотрела на своего Бориса Борисовича снизу вверх, не было бы этих бурь, в стакане воды. Ты живи проще. И чувствуй проще. Сегодня Леонид, завтра Басов, пойми, это и есть жизнь, и чем больше в ней поворотов, тем она интересней.
— Странно, что ты в это искренне веришь.
— А ты умнее, чем я думала. Прости, об этом не не говорят — сорвалось. — Она села, увидела близко мак, потянулась к нему, стала дуть на огненную его головку. Лепестки держались крепко. Она оборвала их, прилепила к губам. Спросила:
— Лучше помады? Ярче, правда?
— Что у тебя с Константином?
— Слушай, если тебе интересно. Слушай, и, может быть, ты перестанешь думать обо мне плохо. Принимаешь это условие?
Она требовательно на меня посмотрела, мгновенно превратившись из беспечной девушки в зрелую женщину, запомнившую уроки каждого из прожитых годов. Она просила не видеть в ее поведении ничего предосудительного и не быть ей судьей более строгим, чем она сама. Я усмехнулась, почувствовав над ней некоторую власть (давно ли она стала со мной считаться?).
— Ты так красива, что о тебе нельзя думать плохо, — откровенно польстила я. Она улыбнулась, размолвка осталась позади.