Лето 429 г. прошло для Аттики спокойно. Спартанцы, видимо, опасались все еще вспыхивавшей там время от времени эпидемии. Царь Архидам довел свои войска только до Платей. В то время здесь находилось всего четыреста граждан, восемьдесят афинских воинов да сто женщин, готовивших им еду. Зато город был хорошо укреплен. Почти три месяца многотысячная пелопонесская армия, получившая к тому же подкрепление от фиванцев, пыталась взять его. Не помогли огромный земляной вал, осадные машины и даже устроенный в городе сильный пожар. В сентябре большая часть пелопоннесцев ушла, оставив лишь отряд, необходимый для изоляции Платей от внешнего мира.
В эту осень Перикл заболел. Он стал одной из последних жертв уже угасавшей эпидемии. Организм пожилого человека не мог справиться с болезнью, протекавшей относительно легко. Аспазия не отказывалась ни от одного из средств, которое могло бы принести спасение: на шею больного она повесила амулет. С беспомощной улыбкой Перикл показал его посетителям. Очевидно, наступили последние минуты жизни вождя, который лежал совершенно обессиленный, временами как бы теряя сознание. Поэтому собравшиеся у его изголовья разговаривали тихо, но не стесняясь, в полной уверенности, что он ничего не слышит. Их речи соответствовали важности момента: «Какой великий человек нас покидает! Дела его пребудут в веках. Он сделал Афины первой державой Эллады, укрепил народовластие, украсил город прекрасными зданиями, одержал множество побед на суше и на море».
Они говорили очень долго, все возвышеннее и жалобней. Казалось, то был первый акт церемонии, которая через несколько дней пройдет на кладбище за Дипилонкими воротами.
А он? Он слушал и взвешивал каждое слово, которое будет сказано над его могилой. Подсчитывались одержанные победы и построенные здания, но сам он, прекрасный оратор, многих проводивший от имени государства в последний путь, все больше понимал, что подобные речи никого не взволнуют — они напыщенны и пусты. Ах, если бы найти хоть одно слово, которое поразит слушателей прямо в сердце!
Жизнь уходила, все медленнее текла река воспоминаний, а мгла смерти пугала страшным холодом и постепенно заволакивала сознание. Сможет ли Перикл, до того, как наступит вечная ночь, найти ту мысль, которую он так упорно ищет, для придания блеска погребальной речи на его собственных похоронах, мысль одновременно простую и поэтичную? В какое-то мгновение веки больного приоткрылись, губы начали беззвучно шевелиться.
Головы собравшихся немедленно склонились над ложем больного, чтобы услышать его последние слова. А он с трудом прошептал: «Вы забыли о самом главном. Никто из афинян не надел по моей вине траурной одежды.»
Надеть траурную одежду мог не только тот, кто потерял кого-нибудь из близких, но и каждый, считавший себя обиженным. Таким образом, слова Перикла надо было понимать так: «Хотя я и много лет находился у власти, но никого и никогда не обидел».
Да, это было правдой. Непосредственно Перикл вроде бы никого не обидел. Он никогда не злоупотреблял своим влиянием, не увеличивал с помощью политических махинаций своего состояния, не лгал, не лицемерил и не оскорблял людей. Был честным человеком с чистыми руками — явление чрезвычайно редкое среди тогдашних политиков.
Но правдой было и то, что на кладбище за Дипилонскими воротами все чаще и чаще отправлялись люди в траурных одеждах. Они сопровождали на место вечного успокоения своих близких, павших на войне, на той войне, за разжигание которой Перикл нес ответственность. Он сам заплатил за это смертью двух сыновей. Война была безжалостна и к сыну Аспазии.
Сразу после смерти Перикла Аспазия связала свою судьбу с человеком, которого считали будущим вождем демократов. Звали его Лисикл. Не надо удивляться такой спешке: Аспазия осталась одна в городе, где в условиях войны жить становилось все труднее. К тому же она была иностранкой, к которой многие испытывали жгучую ненависть. Однако главной причиной такого решения явилась, очевидно, необходимость обеспечить будущее молодого Перикла. В момент смерти отца ему не было еще и восемнадцати, он нуждался в мужской поддержке и покровительстве. Но Лисикл погиб осенью 428 г., и молодой Перикл волей-неволей вступил в самостоятельную жизнь. Он никогда не играл заметной роли в политике и все же в 406 г. вошел в коллегию стратегов. Он занял тот пост, который много лет находился в руках его отца. В том же году Перикл вместе с другими полководцами одержал блестящую победу над флотом Спарты. Но в Афинах победителей ждала не награда, а судебный процесс. Их обвинили в том, что они не позаботились об извлечении из волн разбушевавшегося моря тел погибших воинов. Конечно, это был только предлог. В действительности стратеги пали жертвой политических махинаций в борьбе за власть. Народ приговорил Перикла и его товарищей к смерти, приговор привели в исполнение.
