Во время моего двадцатилетнего путешествия по Америке (хотя некоторые из моих собратьев уверяют, что мои странствования не простирались из Парижа далее Сен-Клу, с одной стороны, и Вири-Шатильон, с другой), я почти постоянно жил с индейцами, пуэльчесами, команчами, сиу и апачами, которые, должен признаться, пренебрегают всем, что относится к искусству.
В связи с этим я вспомнил одно происшествие, о котором расскажу здесь.
Я был в Лиме, столице Перу, в 1840 году.
Лима де лас Рейес была основана конкистадором Пизаром в 1535 году в двух лье от моря, на великолепной равнине. Подобно всем испанским городам, она прекрасно отстроена, улицы широки, правильно проведены, город разделен Римаком на две части. Через эту реку переброшен мост, архитектура которого напоминает архитектуру моста Понт-Неф.
Жители Лимы чрезвычайно добры; ее женщины красивее всех женщин Нового Света. Они прославились этим.
Итак, в ту эпоху, в которую я находился в этом городе, занятия мои были немногосложны. Я вел праздный образ жизни, проводя время в поисках новых приключений.
Однажды я осматривал античный дом, выстроенный из одного только камня, в разрез с перуанскими обычаями, гранитный фундамент которого омывался Римаком.
– Что это за дом? – спросил я у проходившего мимо меня человека.
– Эх! Сеньор, разве вы его не знаете? Это Периколя.
Я не мог ничего более добиться от него. В другой раз я проходил по площади Ачо во время боя быков, на котором особенно отличался один матадор.
К ногам его со всех сторон посыпались букеты, энтузиазм зрителей дошел до крайних пределов. Вдруг одна из зрительниц сняла с себя жемчужное колье и бросила его на арену.
– Браво! – неистово закричала публика, аплодируя, не щадя рук. – Браво! Это Периколя.
В один вечер в театре прекрасная и милая, как все андалузки, актриса, пропев великолепную агвидилью с брио и упоительным напевом, исполнила jota aragonesa с салеро до того сладострастным голосом, что все зрители пришли в восторг, и оглушительные крики раздались со всех сторон.
– Браво! Она поет и танцует как Периколя.
Это таинственное имя или слово повсюду преследовало меня, упрямо я пытался разузнать что-нибудь о нем, но тщетно.
Прошло несколько месяцев; но я не мог добиться решения этой загадки и начинал уже приходить в отчаяние, но случай или удача помогли мне в этом тогда, когда я этого нисколько не ожидал, оправдав мою настойчивость и удовлетворив мое любопытство.
Вот как это случилось.
Однажды я прогуливался утром под порталами площади Майор, куря превосходное пюро, как вдруг меня отвлек от этого важного занятия многократный звук колокольчика и голоса окружавших меня:
– Ах! Вот Периколя.
– Пардье, – подумал я, – так она здесь, поэтому я увижу ее. В этот раз я успокою себя и узнаю, что это за неуловимая Периколя, которая имеет право более шести месяцев так сильно занимать меня.
Сказано, сделано; схватив свою шляпу, я подошел к старику приятной наружности, который стоял в нескольких шагах от меня, опершись плечом о портал и, поклонившись ему церемонно для того, чтобы снискать его расположение, сказал ему ласково:
– Извините, сеньор, сделайте одолжение, покажите мне Периколя!
– Вот она, сеньор, – сказал он, указав мне пальцем на тяжелую карету XVIII века, покрытую позолотою, которую везли два белых мула и которая выехала в это время из Саграрио; ее окружали духовенство, певчие и солдаты.
– Как! – воскликнул я с изумлением. – Это карета – Периколя?
– Да, сеньор, – ответил мне старик с плоской улыбкой, – эту карету называют ее именем.
При этом я совершенно растерялся. Загадка эта принимала в моих глазах размеры непроницаемой тайны.
А между тем физиономия старика, которого я расспрашивал, была такая обаятельная, голос так мягок, манеры так вежливы, что я почувствовал себя ободренным к тому, чтобы сделать новое усилие, и после минутного колебания, я снова спросил его:
– Ну странно же называют эту карету! Что заключается драгоценного в ней, что ее везут так торжественно и с конвоем?
– В ней, сеньор, везутся к умирающему Дары.
– Как! – воскликнул я. – Святые Дары в Лиме возят в карете?
– Да, сеньор, – ответил, поклонившись, старик, – так пожелала Периколя.
– Ну хорошо же! – проворчал я про себя. – Опять это же имя.
Через минуту я вновь обратился к старику:
– Я прошу вас извинить мою настойчивость, сеньор, я француз, только что прибывший в этот город, и поэтому не знаю, кто эта Периколя, имя которой произносится повсюду, которая, как кажется, оставила в сердцах жителей Лимы неизгладимое воспоминание.
– Да, действительно неизгладимое, сеньор, потому что она при жизни своей была Провидением для несчастных, и даже после своей смерти она не перестает благотворить. Я с удовольствием расскажу вам о ней.
В нескольких шагах от нас было кафе; мы вошли. Усевшись за столом и приказав подать себе мороженого, я попросил старика исполнить его обещание; он улыбнулся и начал так свой рассказ:
