Буквально через неделю вернулся в Москву и Моисей. Его демобизовали еще ранней весной, но он долго провалялся в госпитале в Румынии. Моисей ушел в ноябре сорок первого в ополчение. Ушел только из страха перед бомбежками и еще большего страха, что вдруг его броню музыканта сочтут уклонением от фронта, – подумаешь, на контрабасе еврей играет. Воевать он, конечно, не умел, и научиться не мог, но попался командир или комиссар, не лишенный человечности, и Моисея отправили в санбат. Три с половиной года он выносил с поля боя раненых и мертвых, уже не боясь пуль и снарядов, а страшась только, что его сочтут склонным к дезертирству трусом, как все евреи. В первую же зиму, еще под Москвой, он отморозил ноги в траншеях, через год развился артрит, с каждым годом ходить, а тем более бегать, становилось все труднее, зимой кости таза разламывала невыносимая боль, которую глушить можно было только водкой. После госпиталя он долго и неумело пробирался в Москву, страшась каждой проверки документов: вдруг сочтут, что его бумаги поддельные, а сам он – дезертир. Но добрался, и даже привез трофеи: австрийской работы антикварную вазу, которая, правда, в поезде треснула, и шерстяную мужскую кофту без рукавов. Рукава он в дороге отрезал и пустил на наколенники – так болели ноги.
– Милуша, ты зря ругаешь кофту, это чистая шерсть. Рукава пришей обратно, ей износа не будет.
Милка плакала от счастья, шутила, что теперь они могут ходить, меняя палки и костыли по очереди, а это большая экономия. Моисей вернулся в консерваторию, возвращался домой, как и до войны, поздно, опираясь на палочку, но по-прежнему с продуктовыми сумками.
В последнем классе Алка с подругами учились как одержимые. Люся с золотой медалью поступила в МГИМО, Галка Савченко, с серебряной, – на филфак МГУ. Алке медали не светили, языки и гуманитарные предметы ей не давались, она исходила из реалий. Она – еврейка, дай бог, чтобы при помощи дяди Кости хоть куда-нибудь поступить, вот хоть бы и в институт стали и сплавов – МИСИС. После поступления в институт Люся тут же отдалилась от подруг, и теперь Алка дружила только с Галей.
– Нет, только за границу! – твердила Галя. – Ты должна ходить со мной на вечеринки. Там мальчики из МГИМО и института военных переводчиков.
Алка не признавалась Гале, что у нее нет денег на походы в кафе «Националь», где собиралась так называемая «золотая молодежь», студенты университета, МГИМО, института военных переводчиков. Да и мальчики эти не про нее… К мужскому окружению она приглядывалась в основном в библиотеке МИСИСа. Она считала, что знает, каким должен быть ее собственный мир, не зря же она просиживала вечерами у подруг в Новосибирске, впитывая все, что знали те. Она не завидовала ни Люсе, ни Гале, она обдумывала свой путь.
Миниатюрная, с черными вьющимися волосами, блестящими темно-карими глазами, звонким, переливчатым смехом, Алка сводила с ума пол-института. Она записалась в секцию художественной гимнастики, и на помосте никто из студенток не мог с ней сравниться в вольных упражнениях. Одевалась она с шиком, когда случайно заводились деньги, тут же спускала их у барыг, болтавшихся возле комиссионок, принося домой то узкие брючки, то габардиновый плащ, точь-в-точь, как у Марлен Дитрих. По ночам сидела не с учебниками, а со спицами, выискивала в журналах свитера с рукавами буфф, с узорами на груди, которые терпеливо разукрашивала бусинками и поломанной бижутерией.
Свела с ума Алка и Зорана. Высокий золотоволосый югослав из Белграда отправился провожать ее домой после закрытия библиотеки. Когда, спустя месяц, Алка впервые привела его в квартиру на Большом Ржевском, Катя, Маруся, Милка обомлели. Такой благородной красоты, такого налета совсем другой жизни не было и не могло быть ни у одного мужчины. Больше всех была поражена Ирка. Она восхищалась сестрой, ее таланту придирчиво выбирать в друзья и подруги лучших из лучших. Конечно, она не могла выбрать никого иного, кроме Зорана.
Ирка и сама была необычайно хорошенькой – черноглазой, яркой, как отец, с пухлыми выразительными губами, совсем не похожей на мать, прямую и мосластую, с тонким, неизменно поджатым ртом и глубоко посаженными серыми глазами. Но сравнивать себя со старшей сестрой ей не пришло бы в голову, сестра была совершенно особенной, а она, Ирка, – обыкновенной. Она сутками просиживала за роялем и не стремилась завоевывать мальчиков, да и какие мальчики в Гнесинском институте. А вот Алочка…
Никто не умел так одеваться, как ее сестра, так головокружительно смеяться, откидывая волосы назад, ни у кого не было и быть не могло таких ослепительно белых, ровных зубов. Если бы еще сестра пускала ее в компанию своих студенческих приятелей, что собиралась в угловой комнате на Ржевском каждую неделю! Она бы, Ирка, ничего никогда не сказала бы, просто сидела бы тихонько в уголке. Какое это было бы счастье! В угловой комнате собирались такие интересные люди! Там обсуждали Цветаеву и Пастернака, а то и Шостаковича. Но Алка же ничего не понимает в музыке! Хотя это ей не нужно…
