Наташа уткнулась ему в плечо, они стояли в его комнате в общежитии. На стенах были развешаны черно-белые фотографии: Зоран – маленький мальчик в белой панамке, стоит, держась за руку матери, красивой крупной женщины в белой шляпке и длинном платье в пол… Зоран с братом катаются на велосипедах на фоне гор… Родители Зорана, погибшие в войну… Зоран так похож на отца, такой же высокий, крупный, золотоволосый… Свадебное фото его брата… Красивые свадьбы в Югославии, даже теперь, сразу после войны. Так похоже на старый коричневый дагерротип в мамином альбоме, на котором тоже стояли новобрачные – тетя Таня с мужем Чурбаковым.
– Повезло нам, что у тебя своя комната, правда? Все потому, что ты иностранец. Конечно, люблю, очень. Никогда и никого не полюблю, кроме тебя. Только тебя. Всю жизнь…
– Мы с тобой поедем в Белград, я познакомлю тебя с братом, с его женой…
– Зоран, милый, не будем сейчас об этом говорить. Все так сложно… Еще целых три года. Окончим институт, может, к тому времени все станет полегче. Что сейчас об этом говорить?
– Пойдем завтра на каток? Бери коньки, пойдем сразу после лекций.
– Нет, сначала зайдем к нам, мама тебя накормит, а я переоденусь.
– Ну, хорошо. Наденешь свой черный свитер с белыми снежинками?
– Я уже новый связала. Темно-синий, с серыми узорами, тебе понравится. Пошли… Отец не ляжет, пока я не приду, – Наташа снова подняла голову, снова посмотрела Зорану в глаза, – Пойдем… Тебе еще надо обратно успеть, пока метро не закрылось… Я люблю тебя.
У подъезда дома на Молчановке они стояли еще долго. Наташа мерзла, Зоран прикрывал ее собой от ветра, обнимая за плечи, целовал, гладил мех «под котик».
– Зоран, иди, метро закроют…
– Не хочу уходить… Давай еще погуляем… Чуть-чуть. До церкви и назад.
– Зоран! Ты точно опоздаешь на метро. И папа будет ругаться. Иди! Я замерзла, иди…
– Иду…
– Иди, Зоран, уже первый час…
К подъезду подкатил автомобиль. Мужчина в дорогом драповом пальто вышел, обогнул машину и галантно распахнул вторую заднюю дверцу. Из авто выпорхнуло создание в туфельках, кружевных чулках и длинной каракулевой шубе.
– Good night, darling, – создание чмокнуло мужчину в щеку. – Tomorrow?
– The same place? – мужчина стянул перчатку с руки создания, поцеловал руку, потом дотронулся губами до ее щеки: «Tomorrow, of course…» Тут создание заметило стоящих в двух шагах Наташу и Зорана:
– Наташа? Добрый вечер. Ну все, call me tomorrow, – последние слова относились к мужчине. Дверь подъезда закрылась за созданием, обдав Наташу и Зорана волной крепких духов. Мужчина в драповом пальто поклонился им, приподняв шляпу, направился к автомобилю, сел на заднее сиденье. Шофер рванул авто с места, через минуту все стихло.
– Кто это?
– Сто раз тебе рассказывала! Розка Шифман с третьего этажа. Не учится, не работает, каждый вечер ходит по ресторанам с поклонниками. Выбирает только иностранцев.
– Красивая женщина….
– Очень. И одевается, как киноактриса. Мечтает выйти замуж за иностранца и уехать из Советского Союза.
– Ты дружишь с ней?
– Да нет, конечно. Так, иногда забегаю посмотреть ее новые наряды. Это что-то умопомрачительное.
– Наташа, я думаю, она обычная шлюха…
– Зачем ты так говоришь? Хотя, наверное… Мне безразлично. Но она далеко не дура, не думай…
– Я и не думаю, зачем мне думать о какой-то Розке? Давай поедем куда-то на выходные?
– Куда?
– Не знаю пока.
– Тогда иди домой, – засмеялась Наташа. – Иди и думай, а то метро закроют.
Зоран быстрым шагом, подняв воротник пальто, шел к метро. Вытащил лыжную шапку из кармана, натянул на голову. При Наташе он любил ходить с непокрытой головой, ее это приводило в восхищение: так шикарно, совершенно по-иностранному… Русские так не ходят. Они с Наташей вместе всего полтора года, а кажется, что так всегда и было… Летом надо съездить в Югославию, брат пишет, что там становится лучше: люди отходят после войны, снизился накал страстей. Все потому, что страна стала федеративной республикой, и все нации стали равноправными. Зоран не мог знать, как это не понравилось Сталину.
Сев в вагон, он прикрыл глаза: лето, от Белграда до моря всего ничего, брат даст машину, они с Наташей снимут комнату на Адриатике, непременно с террасой… Или с балконом. Будут лежать под пиниями, спускаться по огромным валунам серо-кирпичного цвета, раскаленным от жары, в воду… Вода с берега кажется неподвижной, уставшей от солнца, а вблизи видно, как она играет под лучами, как блестят на дне белые камни. По всему побережью снова открываются после войны ресторанчики, они будут есть шкворчащую на сковороде, пахучую, только что выловленную рыбу с маслинами и ломтиками красно-желтых помидоров, пить копеечное, вкуснейшее белое вино.
