Гулька требовала, чтобы бабушка достала инструмент. Катя открывала футляр, с умилением смотрела, как внучка разглядывает смычок, коробочку с канифолью. Гулька трогала струны и верила, что если очень постараться, точнее очень захотеть, то она извлечет из скрипки ту волшебную мелодию, что звучала в Большом.
– Бабуля, я тоже буду учиться играть на скрипке?
– Нет, Гуленька, это адский труд. Ты же не хочешь стать музыкантом, правильно, детка? А для себя, для семьи лучше играть на фортепьяно.
В шестьдесят третьем пришло горе: Милка умирала от рака крови. От Мишки с Моисеем проку было немного, Катю муж изолировал от больничных будней – ей нельзя видеть такие страдания, к тому же поговаривают, что рак заразный. К тете Миле два раза в неделю ездили Алка с Виктором. Поили ее морсами, кормили парной печенкой, выносили судна. Дочь и зятя Соломон от этих поездок не отговаривал: кому-то же надо ухаживать за больной. Смерть Милки в конце сентября семья перенесла тяжело. Младшая из сестер Кушенских ушла из жизни первой.
Первого сентября Гуля сидела на подоконнике, со слезами глядя на девочек, идущих по улице в белых передниках, с бантами и цветами. Она так мечтает о школе, мечтает лучше всех писать в тетради слова, складывать цифры, а мама отказалась отдать ее в школу в шесть лет. А Лену Волпянскую отдали, хотя она и идти-то туда не хотела. Как это пережить?
Зато через год на развилке Варшавского и Каширского шоссе открыли английскую спецшколу. Спецшколы только-только появились, в Москве их было не больше десятка, и все в центре, Алка ломала голову, как пристроить в одну из них дочь, да и кто ее будет возить… А тут такая удача, всего четыре остановки на трамвае. Все лето она готовила дочь к собеседованию. Разучить песню и стихотворение просто, а вот выбрать правильные… И важно, чтобы дочь понимала, насколько это важно, чтобы песня была не слишком детской, но и не взрослой, а главное – подходила к Гулиному образу, который должен был, по мнению матери, поразить педагогов. «Важно прочесть стихотворение так, чтобы подчеркнуть лучшее в себе», – внушала Алка дочери. В то лето Гуля поняла, что от нее требуется непременно «поражать» остальных. Несмотря на жару, мать не позволила ей надеть летнее платье, ее любимое, розовое, с бантиком у талии.
– Все дети придут в летних платьях, как на прогулку во двор. А ты должна быть одета строго и со вкусом, – Алка примеряла на дочь шерстяное платье в красно-зеленую клеточку с белыми воротником и манжетами, белые гольфы и черные сандалии. – Видишь! Теперь ты выглядишь совсем по-английски.
На экзамен мать и дочь повез из Серебряного Бора Соломон, недавно купивший «Москвич». Гуля рассказала стихотворение, прочла отрывок из книжки, а потом толстая тетя спросила: «Сколько ног у сороконожки?» Гулька запнулась, решила, что главное – это не молчать и не медлить, и выпалила: «Много».
– Ты не подумала, что у сороконожки ровно сорок ног? – строго спросил директор школы, но Гуля почему-то поняла, что говорит он это понарошку. Она посмотрела на директора, перевела взгляд на окно и поняла, что сейчас, вот именно сейчас, она должна всех поразить…
– Я уже у вас в тетради отсюда вижу, там написано «Котова», и вы уже там поставили пятерку!
Спецшкола окончательно обособила Котовых от остального дома на Болотниковской. Единственная в доме отдельная квартира, да еще и машина. Бабушка не работает, а держат домработницу. Каждый год снимают дачу и ездят на море, когда остальные дети прекрасно дышат свежим воздухом в лесу, раскинувшемуся вокруг деревни Чертаново, сразу за городской свалкой. И 549-я школа, куда все дети по утрам идут стайкой, им не подходит, Лену Котову дед в спецшколу возит, а бабушка – на музыку!
– Спецшкола – это что? – спрашивал Алочку по утрам Волпянский-папа с затейливым именем Альф Евгеньевич. – Для умственно отсталых? Ах, английский со второго класса! А у моей Лены немецкий, с пятого. Какая разница?
– Альф Евгеньевич, я Гуле еще и репетитора по английскому беру. Лиду, дочь нашей домработницы, преподавателя инъяза.
– Зачем репетитор? Сама не справляется?
– Ал, а действительно, зачем репетитор? – спрашивал и Виктор.
– Витя, ты хочешь ограничить дочь учебником? Я же не могу ей помочь по языку, а Гуля должна его знать в совершенстве!
Танюшка с четырех лет училась музыке. У той самой Евгении Соломоновны Канторович, которая учила Ирку, и которую та с матерью нежданно встретили в сторожке под Новосибирском. Танюшка жила чаще у бабушки в ее сыроватой темноватой комнате, похожей на колодец, но растить внучку для Маруси не означало везти кого-либо на своем горбу. Каждый день с Хорошевки в Гнесинку девочка ездить не может, да и мать на работе. А за инструмент ребенок должен сесть не позже четырех лет, если семья хочет вырастить из нее настоящую пианистку. В том, что Таня должна стать пианисткой, никто не сомневался, ее удел, как и у отца, – музыка.
– Таня обязана стать конкурсной пианисткой, – повторяла сестре Алка.
