Каждый раз, когда Соломон, сбросив скорость, поворачивал с шоссе на грунтовую дорогу, усыпанную шишками и длинным сосновыми иглами, становилось слышно – сначала едва-едва, потом все громче, – что воздух второй просеки, пахнувший хвоей и свежестью теплой земли с пятнами закатного солнца, пронизан звуками скрипки. Чистыми, глубокими, невероятно деликатными. Они летели к вершинам сосен, тут же неслись вниз, падая на землю и перемешиваясь с солнечными бликами, вновь поднимались к небу, просвечивающему сквозь хвою.
Всякий раз Алка изумлялась свежести и умиротворению сумрачной просеки, тому, как запахи и звуки мгновенно отгораживают ее от остального мира. От машин, шуршавших по асфальту, от постов ГАИ, от жара и пыли станционной площади, на которую они с мужем вышли с сумками всего полчаса назад из пропахшей людскими заботами московской электрички.
Таня и Гулька не изумлялись звукам скрипки. Эти звуки привычно провожали девочек по утрам на речку, встречали по вечерам, одну – с тенниса, другую – с занятий музыкой. Они были такими же естественными, как приезд родителей в пятницу, как семейные воскресные завтраки с картошкой и селедкой, как обеды с молочной лапшой.
Семья снова воссоединилась, на целых три года. Сняли две дачи по соседству на второй просеке в Николиной Горе. Пикайзены – домик из трех комнат и веранды, где в проходной комнате жил Моисей, а в выходные – на раскладушке – и Мишка. Котовы – мансарду: две комнаты, кухня и балкончик на крыше хозяйской террасы, с колоннами и лестницей, ведущий в заросший сад. На целых три года вернулись семейные походы на реку, волейбол на берегу по воскресеньям, вечерние застолья, преферанс, радости и расстройства снова стали общими, летнее тепло наполняло каждого и не уходило до следующей весны.
– Мама, прошу тебя, не держи Гулю дома, – Алка вновь и вновь втолковывала Кате, для чего они с Виктором сняли такую дорогую дачу. – Пусть играет с детьми, вращается в их кругу, без вашего с отцом вечного надзора.
В поселке работников науки и искусства – РАНИС – детям не положено было болтаться три летних месяца без дела. Гулю определили в школу танцев, занятия в которой вела хореограф Большого театра. Она дрессировала детей у балетного станка, ставила танцы и хореографические постановки, готовя к концу лета неизменный для Николиной Горы концерт на открытой сцене. Детям на дневное время отдавался и корт поселка, куда приезжал тренер из Москвы. Были корты и на дачах, самый лучший именно на второй просеке, у Дамира, сына того самого врача, который работал еще в Кирсанове с Чурбаковым.
Дочь Дамира была замужем за Сергеем Петровичем Капицей, их дача стояла на той же второй просеке. Второй сын академика Петра Капицы жил вместе с отцом в начале поселка. Пятеро внуков великого ученого, внуки академиков Фрумкина и Островитянова, две дочки дипломатов, трое детей какого-то важного чина из Союза писателей и Гуля – такая звонкоголосая стайка носилась по безразмерному участку Дамиров. Играли в прятки, в салки, в мяч. В дождливые дни на огромной застекленной веранде, именуемой зимним садом, дулись в неведомую в те годы игру «монополию», в покер – как в настоящем казино, с разноцветными фишками. Перерыв делали лишь на послеобеденное время, когда дети хозяев брали уроки английского у четы британцев, которую ради этих занятий выписывали на лето из Йоркшира.
– Ирочка, ты зря держишь Таню взаперти. – убеждала Алочка сестру. – Допустим, ты боишься, что она повредит пальцы игрой в теннис. Но почему ей не ходить на танцы? Девочке нужно уметь танцевать.
– Алочка, для Тани главное – инструмент, четыре часа в день – это минимум. Ей уже семь, надо поступать в Цээмша, непременно в класс Оборина… – Ирка повторяла вехи жизни своей дочери, которые Алка знала уже наизусть. – Ты понимаешь, какой это уровень?
– Не менее важно сформировать ей окружение, Ира. Ты почему сняла дачу на Николиной, ведь не только же из-за природы?
– Нет, конечно. Здесь особая публика, это ясно. Но Таня это и так вберет, а постоянно болтаться с детьми у нее нет возможности. Она должна с детства усвоить, что музыка – это образ жизни.
Ранним утром – до жары – Танюшку вместе с сестрой водили купаться на реку. До обеда, пока в клубе танцевали дети и рояль был занят, она разбирала с матерью нотные партитуры. После обеда, когда остальные дети с визгом носились по даче Дамиров, играла в пустом клубе на рояле. На закате обе семьи снова шли купаться, и это, как и десятилетия назад, было главным событием дня. Маруся и Катя твердо придерживались мнения, что купания на закате идут на пользу, а в полуденную жару – во вред. После вечернего ритуала купания Танюшке разрешалось поиграть, наконец с детьми. Гулька прибегала оделить сестру толикой своего внимания, в чем находила выражение Гулькина врожденная потребность в лидерстве и любовь к обучению других. Кого и чему – неважно, Гуля ощущала, что ей дано учить многому и почти всех.
– Таня, давай сделаем собственный концерт для родителей, хочешь? Все-все танцы, которым нас учат. Мы их станцуем вдвоем, только ты и я.
