Ленина диссертация писалась легко и быстро: подумаешь, каких-то двести страниц компиляции, работы на полгода. В библиотеке журналы по современной экономике и политике можно было получить только в «спецхране», куда пускали лишь аспирантов и научных сотрудников. Лена листала The Economist, Der Spiegel, Far Eastern Economic Review, находила нужные статьи, выписывала цифры и цитаты, снова листала журналы…
В каждом журнале были рекламные страницы. Это с них на Лену смотрели машины, яхты, курорты… «Этого ничего нет. Это просто картинки. Если верить, что это существует, но тебе этого увидеть не дано никогда, то можно сойти с ума. Этого ничего нет». Лена убеждала себя в том, что этого ничего в реальности не существует. По крайней мере для нее. Ее, дочь полковника, размещающего шахты ядерных ракет по всему Союзу, за границу не пустят никогда. «Что есть реальность? Не более, чем относительность», – повторяла она себе.
Ее мужа вызвали к ректору МГУ, предложили годичную стажировку в ФРГ и после этого работу в торгпредстве на три года – папа Вардуль задействовал-таки свои связи. Условием поставили защиту диссертацию в срок, то есть за год. Лена умоляла мужа писать быстрее, по ночам печатала его рукописи, поскольку денег на машинистку не было и быть не могло. Муж твердил, что все должно вылежаться, диссертация – это фундаментальный труд, и тема сложнейшая, «Интеграция рабочего класса в систему государственно-монополистического капитализма в ФРГ». Лена не понимала, как можно профукать трехлетнюю командировку в ФРГ из-за какого-то рабочего класса.
Два друга Вардуля – Злобин и Бутлицкий – поддерживали Колю в творческом отношении к рукописи. Злобин, не защитившись, распределился в Университет имени Патриса Лумумбы, получал при отсутствии степени копейки, но совершенно не горевал по этому поводу. Зато, несмотря на наличие жены и двухлетнего сына, он встретил на работе истинную любовь – девушку с экзотическими внешними данными и происхождением – Ирину Хакамаду. Страсть поглотила их обоих, каждый затеял развод… Жена Злобина, сидевшая со второго курса в академке с ребенком, для которой муж был смыслом жизни и единственной реальностью, узнав это, совершила непоправимое – шагнула с балкона девятого этажа.
Злобин с Бутлицким и Вардуль твердили, что нормальный человек не может покончить с собой, бросив маленького сына. Значит, жена Злобина была ненормальной! Тем более Злобин имел право шагнуть навстречу своему чувству! Лена была в шоке от отношения ее мужа к происшедшему, на что его друзья прозрачно намекали ей, что она и сама не безгрешна… Чем морализировать, лучше бы подумала, искренне ли она сама любит своего мужа, или у нее лишь свои, понятное дело, прагматичные интересы. Вот она и понукает Колю писать диссертацию, не считаясь с его вдохновением. «Лена Котова – та еще штучка, своего не упустит, бедный Коля…» – авторитетно заявляла Ира Хакамада. «У вас постоянная грызня, а из-за чего? Родители, видите ли, не сошлись! Она должна была послать своих родителей куда подальше, раз она твоя жена», – внушали Коле Злобин с Бутлицким.
Брак Лены не складывался ни с какой стороны. Муж приводил ее в отчаяние инфантильностью, монологами об истинных ценностях и ленью. Родители не выносили друг друга. Друзья мужа упрекали ее в недостатке чувства к мужу, а ее стремление помочь мужу завоевывать хоть какие-то рубежи считали корыстью. Вардуля стала активно окучивать подруга Хакамады – провинциально-хваткая русская девица из Риги, говорившая, однако, с паневропейским акцентом, замужняя, но ради Коли Вардуля готовая на все.
Мучительный развод длился больше двух лет. Вардули выселяли Лену с Чунечкой в ее кооператив. Котовы предлагали обмен: Гуля с сыном остается в двухкомнатной квартире на Ленинском, а в кооператив, в котором Котовы выплатят полностью пай, поедет Коля. Вардулей это не устраивало: почему их сын должен ехать в однокомнатную квартиру, если дедушка оставил ему двухкомнатную? Ради Лениного ребенка?
Лена не понимала, почему двое членов семьи должны жить в одной комнате, а один – в двух. Как она при стипендии в девяносто рублей сможет прожить с сыном. Как она вообще сможет жить одна с ребенком, от которого ее интеллигентный муж с легкостью отказывается ради рижской прошмондовки. Она обсуждала с утра до вечера и с вечера до утра с Леной Волпянской и Танюшкой, что ей делать…
– Мама, наш папа слолочь? – спросил ее Чунечка двух с половиной лет, когда она сидела на табуретке в коридоре, повесив трубку после очередного разговора. Маленькое, с завязанным платочком ушками существо – Чунечка постоянно болел, сказывались тяжелые роды – дергало ее за край халата и просил, чтобы мама не плакала, а лучше поиграла с ним. Лена схватила сына и стала покрывать поцелуями лицо, макушку, шейку… Сын вырывался и просил лучше поиграть в паровозики, но главное, пусть мама перестанет плакать. Он еще не умел сострадать матери, он был просто несчастен, и от любви к сыну и вины перед ним Лена плакала еще горше.
