Анна Семеновна показала сестре всю квартиру. После обхода комнат Анфиса постояла в кухне возле плиты, обложенной глянцевитым кафелем. В духовку заглянула с откровенным недоверием. Что же тут может испечься, если дрова совсем в другом месте горят? В первый момент не обратила внимания на то, что в квартире ни одной печи. Обнаружила отопление случайно, когда, привалившись к подоконнику, почувствовала, что откуда-то идет тепло. Потрогала батарею — горячая, и долго дивилась этакому удобству.
— Так ты что же целый день делаешь? Я как погляжу, у тебя совсем нет хозяйства.
Анна Семеновна, смутившись, стала перечислять, как складывается у нее день.
— Пол обтираю влажной тряпкой…
— Ну, это что за работа! — заметила Анфиса. — Пол-то как зеркало, не надо шоркать вехоткой с песком.
— Обед иногда приготовляю…
— Ну…
— С Геркой вожусь…
— А стираешь сама?
— Малые вещи сама, а большие отдаю.
Анфиса помолчала, прихмурилась. Потом непривычно суровым тоном заключила:
— Вовсе мало работы. Как это ты такую скукоту терпишь? Я бы часу единого не выдержала. И весь день одна? А на службу пошто не идешь? Мужик не отпускает?
— Да нет, отпускает, — неуверенно проговорила Анна Семеновна и тут же подумала, что за все эти годы не было у нее с мужем разговора на эту тему. Молчаливо признавалось обоими, что так должно быть: она — дома, он — на работе. Иногда только, в минуту особенно постылой праздности, думалось: «Ему все равно, чем я живу. Он доволен и не хочет перемен».
— У меня здоровье неважное, — сказала Анна Семеновна, не глядя на сестру. — Аппетита совсем нет. То не хочу, другое не хочу. Бессонница.
— А к докторам ходила? Они что говорят? Какая болезнь?
— Ничего не находят. Говорят, все в порядке. А я чувствую…
— Вот что, — сказала Анфиса негромко, с какой-то серьезной решительностью в лице, — никакого недуга у тебя не должно быть. Ты еще в цвете сил. Была бы мамонька жива, она бы тебя осудила. Она круто робила и нам то же завещала. А ты, я гляжу, живешь потихоньку, сама себя не перегонишь.
Видя, что сестре неприятны ее слова, сказала, хлопнув по плечу:
— Головушку, смотри, не вешай. И не сердись на меня! Я тебе дело говорю. В таком царстве живешь и кручинишься…
Перед ужином Анфиса вытащила из мешка поросенка с двумя распорками между ног.
— Тебе привезла, на гостинцы, — и, радуясь изумлению и замешательству сестры, с гордостью сообщила: — Премия! За работу дали.
— Ну зачем, зачем? — повторяла Анна Семеновна. — Я же сама могу купить. Продают у нас…
— А это мной вскормленный. Он слаще, — возразила Анфиса. — У меня еще три осталось. Мне не съесть. Бери, бери!
Подошел Гера и долго осматривал поросенка. Потом шепотом спросил мать:
— Кто эта тетя? Она тебе даром привезла? Да?
Виктор Михайлович опять подсел к Анфисе, но не расспрашивал, а только, покуривая, слушал. Анфиса рассказывала о свиноферме, которую она называла «фирмой».
— В прошлом году я всех поросят сохранила до единого. Только во все глаза смотреть надо, когда матки поросятся. Недоглядишь — сожрут поросят-то.
Анфиса говорила и говорила, словно за этот первый день встречи хотела наверстать все долгие годы разлуки с сестрой. Анна Семеновна слушала с радостью и грустью. Весь суровый, трудовой быт, который когда-то был ей близок и дорог, но который с годами почти начисто стерся в памяти, вдруг от одного присутствия Анфисы живо представился ей, заиграл звуками, красками.
Вот в предрассветный сумрак врывается робкое чириканье птичек. Потом дремотную тишь деревни прорезает бодрая перекличка петухов, вызывающе вскинувших свои огненно-грозные гребни. И вот вдалеке, у реки, пастух уже начинает выводить на своей берестяной свирельке наивную, полную сказочного очарования мелодию. На зов свирели на росистые зеленые травы идут коровы разгонистым, деловым шагом. Спешат туда же овечки, кроткие, жмущиеся друг к другу, с круглыми курчавыми боками. А позади их, размахивая хворостинкой, бежит вприскочку она, Нюрка, маленькая босоногая девчонка.
Детство, полное трудных и горьких минут, вспоминалось сейчас как один солнечный день, с голубым, ослепительно чистым небом.
— Мы бы очень хорошо жили, если бы не война, — говорила Анфиса. — Один год по восьми килограммов пришлось на трудодень. Вот как! Не знали, куда ссыпать хлебушко. Война подрезала. И как быстро мы поправляемся! Нас разорили, а мы живо-живо опять справились. Удивительно даже самим. Если бы нас не трогали, у нас бы давно коммунистическое хозяйство было. А то им наломают бока, они опять лезут… Так ведь? — Анфиса посмотрела на Виктора Михайловича. — Правильно деревенская старуха говорит или неправильно? Скажи-ка!
Анна Семеновна не слышала, что ответил муж: в эту минуту она была в его кабинете. Ей вдруг среди разговора захотелось сбросить с себя халат, в котором была с утра, и надеть то платье, которое муж когда-то особенно любил, но она уже не надевала его, считая для себя «слишком молодым».
