— Я бы хотел, — сказал он с улыбкой, — быть одним из Посвященных земли. Одним из Инициаторов. Каждая страна, Сиприано, — сама себе Спаситель или каждый человек — сам себе Спаситель. И Первый Человек во всяком народе представляет Подлинную Аристократию мира. Аристократия необходима, это мы знаем. Но подлинная, а не искусственная. Необходимо нечто, что органически объединило бы мир: мир человека. Но что-то конкретное, не абстрактное. Ах, Сиприано! Союзы, соглашения, международные программы — это как глобальная пандемия. Листья одного громадного дерева не могут расти на ветвях другого громадного дерева. Народы земли — как деревья; в конце концов, они не перемешиваются, не соединяются. Они живут обособленно, как деревья. Или же лезут друг на друга, и тогда их корни сцепляются в смертельной борьбе. Только цветы способны на совместное существование. И цвет каждого народа — это подлинная его аристократия. И дух мира может перелетать с цветка на цветок, как колибри, и постепенно опылять громадные цветущие деревья. Лишь Подлинная Аристократия мира может быть интернациональной, или космополитичной, или вселенской. Так было всегда. Народы способны на это так же, как листья мангового дерева — прижиться на сосне. И если я хочу, чтобы мексиканцы узнали имя Кецалькоатля, то только потому, что хочу, чтобы они говорили на языке своей крови. Я хочу, чтобы германский мир вновь обрел Тора и Вотана и древо Иггдрасиль{30}. И я хочу, чтобы друидический мир действительно понял, что их тайна — в белой омеле и что они сами — Туата де Данаан{31}, живые, но придавленные. А в Средиземноморье должен вернуться новый Гермес{32}; в Тунис — новая Аштарот{33}; в Персию — Митра; в Индию — непобедимый Брахма{34}; в Китай — древнейшие из драконов. Тогда, Сиприано, я. Первый Человек Кецалькоатля, с тобой, Первым Человеком Уицилопочтли, и, возможно, твоей женой, Первой Женщиной Ицпапалотль, разве могли бы мы не объединиться на равных, с другими великими аристократами мира: Первым человеком Вотана и Первой женщиной Фрейи{35}, Первым лордом Гермеса и Первой леди Астарты, Светлорожденным Брахмы и Сыном Величайшего Дракона? Говорю тебе, Сиприано, возрадуется земля, когда Первые лорды Запада встретятся с Первыми лордами Востока и Юга в Долине Души. О, на земле есть Долины Души, и это не города, где процветают торговля и промышленность. Тайна одна, но люди должны видеть ее по-разному. Гибискус, чертополох и горечавка — все они цветы на Древе Жизни, но в мире они далеки друг от друга, и так должно быть. Я — гибискус, ты — цветок юкки, твоя Катерина — дикий нарцисс, а моя Карлота — белые анютины глазки. Только четверо нас, но мы составляем удивительный букет. Так вот. Мужчины и женщины земли не продукт промышленности, они не взаимозаменяемы. Древо Жизни — едино для всех, и это мы понимаем, когда наши души раскрываются в последнем цветении. Мы не можем измениться и не хотим этого. Но, когда наши души раскрываются в конечном цветении, тогда, расцветши, мы познаем единую тайну цветения вместе со всеми цветами, которая превыше знания любых листьев, стеблей и корней — нечто божественное.
Но сейчас не это важно. Сейчас мне нужно добиваться своего тут, в Мексике, а тебе — своего. Так пойдем и займемся этим.
Он отправился в мастерские, где его люди трудились над его заданиями, Сиприано же сел за письма и военные планы.
Их отвлек стук мотора катера, входящего в крохотную бухточку. Это прибыла Кэт в сопровождении Хуаны, замотанной в черный шарф.
Рамон во всем белом, перепоясанный кушаком с сине-черным узором, в большущем сомбреро с инкрустированным бирюзой Глазом Кецалькоатля, спустился на берег встретить ее. На ней было платье тоже белого цвета, зеленая шляпа и бледно-желтая шелковая шаль.
— Как я рада вновь оказаться здесь, — сказала она, протягивая ему руку. — Хамильтепек стал для меня настоящей Меккой, внутренней потребностью.
— Тогда почему не появляетесь чаще? Мне бы очень этого хотелось.
— Боюсь показаться навязчивой.
— Ну что вы! Вы могли бы помогать мне, если бы пожелали.
— О! — сказала она. — Я боюсь крупных хозяйств, отношусь к ним скептически. Думаю, причина в том, что я не переношу скопления людей — где бы это ни было, это сидит глубоко во мне. Наверно, я слишком брезглива; мне неприятно, когда они прикасаются ко мне, неприятно и самой к ним прикасаться. Я бы, например, не смогла заставить себя вступить в… в… какую-нибудь там Армию спасения! — там это является отвратительной обязанностью.
Дон Рамон засмеялся.
— Солидарен с вами. Я сам ненавижу и презираю скопища людей. Но эти люди — мои работники.
