Пернатый змей полностью

— Со мной это с самого детства, сколько помню себя. Мне рассказывали, что, когда мне было четыре года и родители устраивали обед для множества гостей, нянька приводила меня сказать «доброй ночи» гостям. Все были такие нарядные, ели, пили. И, думаю, говорили мне приятные вещи, как водится. В ответ я неизменно говорила одно: «Все вы обезьяны!» Это имело огромный успех. Но я чувствовала это даже ребенком и сейчас чувствую то же самое. Для меня все люди — обезьяны, по-разному выдрессированные.

— Даже самые близкие?

Кэт замялась. Потом с неохотой призналась:

— Да! Боюсь, что так. Оба моих мужа — даже Джоаким — почему-то были такими упрямыми в своих ничтожных глупостях — прямо как обезьяны. Когда Джоаким умер, я вдруг почувствовала страшное безразличие. Я подумала: Сущее посмешище было портить себе кровь из-за этого. Считаете, это ужасно?

— Да! Но с другой стороны, все мы чувствуем подобное — временами. Или должны почувствовать, если хватит смелости. Это лишь мгновение в нашей жизни.

— Иногда мне кажется, — сказала она, — что это мое постоянное чувство к людям. Я люблю мир, небо и землю, и великую их тайну. Но люди — нет, для меня они все — обезьяны.

Он видел, что в глубине души она искренна.

«Puros monos! — сказал он про себя по-испански. — Y lo que hacen, pras monerias».

— Настоящие обезьяны! И ведут себя абсолютно как обезьяны! — Потом добавил: — Однако у вас есть дети!

— Да! Да! — призналась она через силу. — Дети от первого мужа.

— А они? — monos y no más?[115]

— Нет! — сказала она, хмурясь и, видимо, недовольная собой. — Только отчасти.

— Плохо, — сказал он, качая головой. — А впрочем! — добавил он: — Кто мои дети для меня, как не маленькие обезьяны? И их мать… и их мать… Ах, нет! Сеньора Катерина! Это нехорошо. Нужно уметь отстраняться от людей, от толпы. Если я глажу розовый куст, он — отвратителен, колет меня. Нужно отстраняться от конкретных личностей и смотреть на людей, как смотрят на деревья в пейзаже. В определенном смысле люди влияют на вас. Человечество влияет на ваше сознание. Поэтому вы вынуждены ненавидеть людей и человечество и хотите бежать. Но спастись можно только одним способом: подняться над ними, жить более полной жизнью.

— Именно это я и делаю! — вскричала Кэт. — Только это. Когда я была абсолютно одна с Джоакимом в коттедже и всю работу по дому делала сама и совершенно никого не видела, просто жила и все время чувствовала полноту жизни; тогда я была свободна, была счастлива.

— А он? — спросил Рамон. — Был ли он свободен и счастлив?

— Был, по-настоящему. Но тут жизнь становится обезьяньей. Он не позволил себе быть довольным. Настоял на необходимости быть с людьми и заниматься общественным делом, чтобы просто было, чем мучить себя.

— Тогда почему вы не жили в своем коттедже совсем одна, без него? — сказал он. — Почему путешествуете и общаетесь с людьми?

Она молчала и злилась. Она знала, что не смогла бы жить в полном одиночестве. Пустота раздавила бы ее. Ей нужен был мужчина, чтобы заполнить пропасть и сохранять душевное равновесие. Но даже когда он был у нее, в самой глубине сердца она презирала его, как презирала бы собаку или кошку. С человечеством ее связывал едва уловимый, беспомощный антагонизм.

Она была от природы щедрой и не ущемляла свободу других. Прислуга привязывалась к ней, случайные поклонники восхищались ею. Она была полна энергии и joie de vivre[116].

Но это внешне, в душе же ее жила неодолимая неприязнь, чуть ли не отвращение к людям. Больше, чем ненависть, — отвращение. Проходило немного времени, и оно овладевало ею, независимо от человека, места и обстоятельств. Будь то мать, отец, сестры, первый муж, даже дети, которых она любила, и Джоаким, к которому она испытывала такую страстную любовь, даже эти близкие ей люди скоро вызывали в ней некоторое отвращение, и отторжение, и желание бросить их в вечную oubliette[117].

Но не существует такой глубокой и вечной oubliette, или, по крайней мере, не столь вечной, пока вы сами не окажетесь в ней.

Вот что происходило с Кэт. До тех пор пока она сама не окажется в последней темной oubliette смерти, ей было никогда не избавиться от глубокого, безграничного отвращения к человеческим существам. Краткие связи бывали приятны, даже волнующи. Но связи тесные или длительные оборачивались краткими или длительными рецидивами нестерпимой тошноты.

Она и Рамон сели в саду на скамью под усыпанным белыми цветами олеандром. Его лицо было невозмутимым и спокойным. Будучи сейчас спокоен, он, с болью и отвращением, понял ее ощущения и понял, что его собственное ощущение — что касается личностей — ничем не отличается от нее. Чисто личная, чисто человеческая связь рождала и в нем неприятие. Карлота была ему неприятна. И сама Кэт. Бывало, что и Сиприано.

Но это случалось, потому что или когда он соединился с ними на человеческом, личном уровне. Это было ему в тягость: вызывало неприязнь к ним и ненависть к себе.