В следующую революцию Орилья, которая уже было начала становиться раем на зимние месяцы для американцев, вновь вернулась к прежним варварству и разрушенным кирпичным стенам. И в 1921 году потихоньку начала восстанавливаться.
Гостиница принадлежала немецко-мексиканской семье, владевшей также и соседней гасиендой. Они приобрели ее у американской гостиничной компании, которая пыталась обустроить озеро, но обанкротилась во время разных революций.
Немецко-мексиканские хозяева не были популярны у индейцев. В те годы даже ангел небесный потерял бы популярность, стань известно, что он владеет собственностью. Тем не менее, в 1921 году гостиница вновь открылась без особой шумихи, и управляющим в ней был американец.
Ближе к концу года приехал сын немецко-мексиканского владельца, Хосе, с женой и детьми и поселился в новом крыле. Хосе был малость придурковат, как все мексиканские иностранцы во втором поколении. Задумав расширить бизнес, он отправился в банк в Гвадалахаре и вернулся с тысячей золотых песо в мешочке, уверенный, что никто не пронюхает об этом.
Это случилось лунной зимней ночью, когда все только улеглись спать: во дворе появились двое и стали звать Хосе, мол, им надо поговорить с ним. Хосе, ничего не подозревая, оставил жену и двоих детей и спустился во двор. Минуту спустя он позвал американца управляющего. Управляющий, думая, что те двое пришли по делу, спустился тоже. Едва он появился в дверях, незнакомцы схватили его и приказали не поднимать шума.
— Что вам нужно? — сказал Белл, который прожил на озере двадцать лет и построил Орилью.
Тут он заметил, что двое других держат Хосе.
— Идем! — сказали эти люди.
На двоих пленников было пятеро мексиканцев — индейцев и метисов. Пленников, как были в шлепанцах и рубашках, отвели в маленький офис в дальнем конце другой части гостиницы, в старом фермерском доме.
— Что вы хотите? — спросил Белл.
— Отдай нам деньги, — сказали бандиты.
— Ах, деньги! Берите, — сказал американец. В сейфе было лишь несколько песо. Он открыл его, показал им, и они забрали деньги.
— А теперь давай остальное, — сказали они.
— Больше ничего нет, — совершенно искренне ответил управляющий, потому что Хосе не рассказал ему о той тысяче.
Пеоны стали обыскивать жалкую комнатушку. Нашли стопку красных одеял — которые они забрали, и несколько бутылок красного вина — которое они выпили.
— А теперь, — сказали они, — давай деньги.
— Я не могу дать то, чего у меня нет, — ответил управляющий.
— Ах, так! — сказали они и вытащили жуткие мачете, тяжелые мексиканские ножи.
Испуганный Хосе извлек чемодан с тысячей песо. Деньги были прикрыты углом одеяла.
— Идем с нами, — сказали бандиты.
— Куда? — спросил управляющий, в свою очередь испугавшись.
— Только до холма, чтобы ты не смог позвонить в Иштлауакан и у нас было бы время убраться отсюда, там мы тебя отпустим, — сказали индейцы.
На воздухе, под яркой луной, было прохладно. Американец дрожал в одной рубашке и брюках и шлепанцах на босу ногу.
— Дайте набросить пиджак, — попросил он.
— Возьми одеяло, — сказал высокий индеец.
Он взял одеяло и с двумя индейцами, которые держали его руки, последовал за Хосе, которого вели впереди, в узкую калитку, через пыльную дорогу и вверх по крутому склону небольшого округлого холма, где в лунном свете темнели зловещие пятерни кактусов. Холм был каменистый и крутой, шли медленно. Хосе, пухлый молодой человек двадцати восьми лет, как всякий состоятельный мексиканец, вяло протестовал.
Наконец поднялись на вершину. Трое отвели Хосе в сторону, оставив Белла у кактуса. В прекрасном мексиканском небе сияла луна. Внизу слабо поблескивало озеро, тянущееся на запад. Воздух был так чист, что отчетливо были видны недвижные горы в той стороне, за тридцать миль отсюда. И ни единого звука, ни единого движения! У подножия холма лежала гасиенда, где в своих хижинах спали пеоны. Но что толку?
Хосе и трое бандитов зашли за кактус, который тянул вертикально вверх свои огромные, как жерди, отростки и отбрасывал острую, железную тень. Американец слышал негромкие быстрые голоса, но слов разобрать не мог. Двое, что охраняли его, отошли на несколько шагов, интересуясь тем, что происходит за кактусом.
И американец, знавший эту землю у него под ногами, и это небо у него над головой, вновь ощутил близкий трепет смерти, ее возбужденную дрожь. Он отчетливо чувствовал се взволнованное дыхание, как это чувствует всякий в Мексике. И неестественную кровожадность предков индейцев, проснувшуюся сейчас в пятерых бандитах и заставившую его похолодеть.
Отвернув одеяло, он напряженно вслушивался в лунную тишину. И услышал глухие удары мачете, жадно впивающихся в человеческую плоть, затем не свой голос Хосе:
— Perdóneme! —
Американец не стал ждать дальше. Сбросив одеяло, прыгнул в тень кактуса и, пригнувшись, помчался вниз, как заяц. Позади загремели пистолетные выстрелы, но мексиканцы, как правило, негодные стрелки. Шлепанцы где-то слетели, и он босиком, худой и легкий, несся по камням и кактусам к гостинице.
