— Чем они занимаются, эти «Люди Кецалькоатля»?
— Не вижу, чтобы они вообще чем-то занимались, только болтают да корчат из себя важных особ.
— Но какие у них планы?
— Не могу сказать. Не думаю, что у них вообще есть какие-то планы. Но если даже и есть, вам они их не раскроют. Вы гринго — или грингесса, в лучшем случае. А это для чистокровных мексиканцев. Для
— Откуда это пошло, эта идея с Кецалькоатлем?
— Из Сайюлы. Говорят, за этим стоит дон Рамон Карраско. Может быть, хочет стать следующим президентом — а может, метит выше и задумал стать первым мексиканским фараоном.
Ах, как Кэт устала от всего этого: безысходности, мерзости, цинизма, пустоты. Она чувствовала, что готова закричать, умоляя неведомых богов вернуть в ее жизнь магию, спасти от гнилого бесплодия мира.
Она вновь подумала о возвращении в Европу. Но какой в этом прок? Она знает ее! Все та же политика, или фанфаронство, или раздутый мистицизм, или ходульный спиритизм. А магия исчезла. Молодое поколение, такое умное и
Нет, не могла она возвращаться в Европу.
И она отказывалась соглашаться с мнением управляющего гостиницей о Кецалькоатле! Как мог судить какой-то управляющий? — даже если в его ведении, по сути, были не только гостиница, а все ранчо. Она видела Рамона Карраско — и Сиприано. Вот настоящие люди. Они не ограничивались сиюминутными интересами. Она верила им. Что угодно, что угодно, только не это бесплодие пустоты, чем был мир и куда влекла ее жизнь.
Она отослала Виллиерса. Он был мил, она любила его. Но он тоже тянул вспять, возвращал к ощущению распада и антижизни. Нет, она должна отослать его. Она должна, должна освободиться от этих механических связей.
Все они, как Виллиерс, были подобны шестерням, входя в соприкосновение с которыми, начинаешь двигаться назад. Все, что он говорил, что делал, сообщало ее жизни обратный ход, заставляло двигаться против часовой стрелки, против солнца.
А она не хотела двигаться против солнца. В конце концов, несмотря на все кошмары, скрытно присутствующие в Мексике, эти смуглолицые люди, когда их ограждают от агитаторов и от социализма, дают тебе ощутить величие, если не ужас, жизни и непостижимость смерти.
В них может прорываться что-то страшное. Но так и должно быть, по временам, если они люди, не машины.
«Нет! нет! нет! нет! нет! — закричала она своей душе. — Не дай потерять веру в человеческие отношения. Не дай остаться в полном одиночестве!»
Но она решила остаться одна, освободиться от контакта со всеми шестернями, разворачивавшими ее вспять.
Виллиерс должен возвратиться в Соединенные Штаты. Лучше быть одной, уйти в себя. Чтобы тебя никто не трогал, никто из людей-шестерен. Чтобы тебя оставили в покое, не трогали. Отгородиться, исчезнуть, чтобы никого не слышать.
И в то же время позволить себе, чья кровь тихо текла не вспять, а с солнцем, открыться навстречу солнечной благосклонности к ней незнакомых людей. Захлопнуть железные двери перед механическим миром. Но позволить солнечному миру незаметно овладеть ею и вовлечь в свою орбиту, орбиту яркой жизни, где солнце огромно, а звездное небо как дерево, протягивающее свою листву.
Ей хотелось поселиться в старом испанском доме с патио и водой. Обращенном внутрь себя, к цветам в тени вдоль стен. Чтобы отгородиться от мира шестерен. Не видеть больше эту ужасную машину мира. Смотреть на свой тихий маленький фонтан и свои маленькие апельсинные деревья и чтобы только небо над головой.
И, утишив сердце, она снова написала дону Рамону, что едет в Сайюлу, приискать дом. Она проводила Виллиерса. И на другой день отправилась с одним из слуг в Сайюлу на моторной лодке гостиницы.
Предстояло проплыть тридцать пять миль по длинному озеру. Но стоило лодке отойти от берега, как она успокоилась. Высокий смуглолицый парень сидел на корме у мотора. Она — на мягкой скамье посередине. А молодой слуга пристроился на носу лодки.
Они тронулись в путь до рассвета, когда озеро купалось в недвижном свете. По тихой цвета спермы воде плыли кустики водяной лилии, подняв зеленый лист, как маленький парус, и качая нежным лиловато-голубым цветком.
