– Правильно понимаете. Оле не заказал. Олю они одевали по остаточному принципу. Считалось, что она не питает особой любви к красивым вещам, не то что Ника: та всегда нарядная, как фарфоровая кукла, и свои вещички лет с десяти сама гладила, Света мне об этом с гордостью рассказывала. А на Ольгу что ни нацепи – либо порвет, либо испачкает. А что же! – Она вскинулась, будто Илюшин сказал что-то недоброе. – Бывают и такие дети, да! Не светилась она. И капризничала, и ныла, и ябедничала. Но это же не значит, что такого ребенка нельзя любить! Он-то, может быть, особенно в любви и нуждается. Сияющие свое отовсюду возьмут. Красивый цветок полюбить нетрудно. Ты попробуй полюби чертополох, если он каждый раз колется. Нужна большая душевная работа, на которую ни Кирилл, ни Света оказались не способны. Сколько я талдычила: «Так нельзя, вы ее то ругаете, то стыдите, упустите ведь ребенка!» Когда ресурсов мало и распределяют их не по справедливости, а по симпатии, ничего хорошего из этого не выходит. Ай, как об стенку горох! А ведь Оля и умненькая была, и сложная – пожалуй, посложнее устроена, чем Ника! Левши – они, знаете, почти все талантливые. Очень музыку тонко чувствовала. Читала много. Каждый раз, как придет ко мне, забирается на диван с книжкой и сидит, сидит… «Тихо у вас, – говорит, – тетя Карина. Хорошо…» А у них Ника постоянно играла, это же никаких нервов не хватит.
– Вы ей много помогали, – утвердительно сказал Макар.
Ивантеева невесело усмехнулась:
– А что с того пользы! Ребенку нужна не чужая тетя, а родители. Я, конечно, и одежду ей дарила, и у себя привечала, и не одну ее, а обеих их, с подругой. Оля в пятом классе подружилась с Наташей Аслановой… Ну, я эту девочку не одобряла, но вслух ничего не говорила. Это было не мое дело. Дружили они очень близко. Единственная, наверное, родственная душа была у Оли. Когда Оля погибла, Наташа уехала из города. Совсем молоденькая была девочка, семнадцать лет всего. Где-то она сейчас…
Макар уже понял, что о Сотникове ему ничего не расскажут, как и о студенческих годах Ники. Время Овчинниковых в этом доме закончилось, когда погибла их младшая дочь.
– В Евангелие от Матфея говорится: «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». – Ивантеева сказала это как-то просто, доверительно. – Я эти слова так понимаю: Света и Кирилл все сокровища сложили к Никиным ногам, поэтому и сердцем были с ней. А Оленьке сокровищ не досталось. Только один раз ей подарили платье, о котором она мечтала. Помню, она ко мне примчалась – счастли-и-и-ивая! В этом самом платье. Длинное, белое, по низу кружевная оборка, и все в ярко-красный цветочек. Единственная такая радость ей выпала за всю жизнь, чтобы вдруг Светлана деньгами распорядилась в ее пользу, а не старшей дочери. Даже не помню, в честь чего они так решили. Может, стыдно стало. Или сама Ника настояла. Она уже к тому времени начала понимать, что невольно одеяло перетягивает на себя. Подождите-ка…
Она перебрала снимки и разочарованно покачала головой:
– Нет, не фотографировали ее в этом платье. А это ведь ее любимая вещь была, как раз в начале мая купили, она из него не вылезала. Май очень жаркий выдался в том году, хуже июля. Ее и нашли в нем… После всего, что случилось в школе…
– А что случилось в школе? – спросил Макар.
Ивантеева качнула головой.
– Не хочу об этом говорить. Считаю, во всем виновата Наташа Асланова. Это она подбила Олю.
– Подбила на самоубийство? – не понял он.
– Нет. На то, что они сделали тогда… Но виноваты были все, особенно взрослые. Допустили то, что случилось. – Женщина помолчала и добавила: – Я все про Олю, а что вам до нее… У вас другое дело. Но если вы хотите больше узнать о Нике, вам нужна Алла Важенко. Она ее педагог по вокалу. Но я думаю, вы зря ее ищете, – неожиданно закончила она. – Ничего Егор не сделает. Он ей своими собственными руками такой характер выковал, так закалил ее, что теперь не подступится.
Клубок катился перед Илюшиным, оставалось только следовать за тонким хвостом ниточки, исчезающей в кустах.
Алла Важенко пустила его к себе с той же легкостью, что и Ивантеева. «Безбоязненные они тут в провинции», – подумал Илюшин.
В центре комнаты стоял инструмент: «Стейнвей», похожий на черный айсберг.
– Играете? – Важенко кивнула на фортепиано.
– Учился в детстве, – сказал Макар. – В юности играл для себя.
– Хороший у вас был педагог, – безапелляционно заявила она.
– Почему вы так думаете?
– После плохого для себя не играют. Все мои дети, кстати, продолжают музицировать и петь много лет спустя после того, как заканчивают у меня обучение. Все до единого!
