Парень сдает. Бывало, он сразу наваливался на конфеты, мандариновую. Сейчас смотрит равнодушно, слабо улыбаясь. Появились боли в позвоночнике, со вчерашнего дня — в груди. На рассвете ему снова ввели промедол.
Глаза запали, цвет лица стал землисто-серым. Он похож на маленького старичка. Совсем недавно этот старичок гонял вместе с другими по берегу Роси, скакал с камня на камень, бросался с высоты в воду. Там, на голых скалах у реки, это и случилось. Споткнувшись, он в кровь расшиб колено, разбил чашечку.
Я отворачиваю одеяло, присаживаюсь на койку:
— Ну, как ты сегодня? Совсем молодцом…
— Уже хорошо, только спина болит немножко.
— Это пройдет. А что читаешь?
Не дожидаясь ответа, беру синюю, изрядно потрепанную книгу, поднимаю переплет и на первой странице вижу — Густав Эмар «Твердая рука».
Я вздрагиваю, наверное, меняюсь в лице. Даже он это замечает:
— Что с вами, дядя врач?
— Ничего, ничего, — бормочу я сквозь зубы и кладу книгу на место.
Боюсь, что до конца дней своих не забуду эту, упавшую на асфальт тротуара, «Твердую руку» со следами подошвы поперек и рядом — растерянного Славку, его наливающийся кровью глаз…
Был я тогда как Захар, нет — пожалуй, поменьше. Последнее письмо от папы принесли в июле, второй год мы не знали о нем ничего. Все сникло, замерло сразу же, когда ушли наши. Маме с трудом удалось устроиться счетоводом в жилконтору. На ее зарплату мы перебивались как могли.
Сначала в ход пошел диван, обыкновенный боженковский диван, с зеркалом и полочкой сверху, по спинке и сидению обитый черным дерматином. Сейчас такие диваны канули в лету, как пишется в отчетах, — сняты с производства. В наш век шикарных гарнитуров, составляющих мечту, а далее — гордость каждой уважающей себя квартиры, их днем с огнем не сыскать. Мы сколотились на него перед самой войной. Диван был новенький, нигде не продавленный, и нам с ним на редкость повезло — за вырученные деньги Славка приволок домой ведро картошки, два стакана пшена и три пачки сахарина.
За диваном поехали простыни, пододеяльники, а вскоре — полдюжины чашек. Сколько я себя помнил, были у нас такие чашки, — цвета спелой рябины с золотистыми нитями по краям. Потом отнесли на толкучку мамино осеннее пальто. Мама долго убеждала нас, что до холодов она свободно может обойтись кофточкой.
Только папины вещи — костюм, ботинки, сорочки, даже носки, штопанные-перештопанные, — мы берегли как зеницу ока. Мы фатально верили, что папа непременно вернется, если это будет цело. И еще щадили книги. Но дошла очередь и до них…
Идея родилась у нас обоих почти одновременно. Не сговариваясь, мы решили отметить этот день, как всегда. Понятное дело, без лишних затей, но чтобы хоть немного было похоже на прежнее. А прежде в это утро мы чуть свет крались на цыпочках в сарай и извлекали оттуда все, что было куплено на собираемые месяцами копейки и тайком упрятано накануне — флакон одеколона «Четыре короля», а если позволяли ресурсы — даже «Бетти» или «Манон», коробку конфет с шоколадной начинкой и неизменно — букет из георгин и флоксов, с вечера поставленный в воду, чтобы не увял. (Последние два года в заговоре косвенно участвовал папа, к нашей сумме он мимоходом подбрасывал рубль-другой.) Из сарая мы неслись как очумелые, с криком вваливались в комнату и подносили свои подарки маме прямо в постель (мама еще лежала в постели). Так было каждый август.
В ту пору о парфюмерии и кондитерских изделиях не могло быть речи, но цветы продавались на базарах, как прежде. Их можно было купить. Кроме того, мы решили устроить торжественный стол. Уединившись за домом, долго составляли меню, а затем калькулировали расходы. Собственно, калькулировал Славка, не даром прошлой весной он перешел в третий класс, а я лишь готовился в первый. Воображение рисовало этот праздничный стол с георгинами и флоксами посредине, а рядом — целую буханку хлеба, дымящуюся пшенную кашу, салат из огурцов, и помидоров. На десерт — кофе из прошлогодних желудей, тоже продававшихся на базаре и непременно бураки, сваренные, очищенные и разрезанные на дольки, они очень просто могли сойти за мармелад.
Для реализации идеи не доставало пустяка — денег. И тогда мы вспомнили про книги. У нас их было четыре цейсовских шкафа. В дни получки папа всегда обходил книжные лавки и редко возвращался с пустыми руками. Брал он и меня со Славкой. Мы знали всех букинистов, и многие знали нас. К тому времени их разбросало кого куда. Абрам Борисович Розенблюм уехал еще в июле, Мотя Гернгрот (почему-то все звали его Мотей, мы — дядей Мотей) ушел в Бабий яр. Оставался Александр Иванович Ганф. На Подвальной он открыл свой книжный рундук. К нему и решено было направиться.
