Дождавшись, когда мама ушла в жилконтору, мы принялись за дело. Само собой разумеется, дело шло почти вслепую. Первыми Славка уложил на дно корзины «Петербургские трущобы» Крестовского и все томики «Агасфера», затем — загадочных «Временщиков и фавориток», разговоры Гете с Эккерманом… Здесь произошла заминка — мы поняли, что нужной суммы это не натянет и, хочешь не хочешь, без собрания сочинений не обойтись. Прикинув так и этак, мы извлекли из шкафа недровского Гофмана, вслед за ним — Писемского в тисненных переплетах, а сверху, скрепя сердца, утрамбовали сойкинского Густава Эмара. С самого утра было пасмурно, небо обложило тучами, поэтому корзину мы предусмотрительно покрыли сверху старой клеенкой. Не будь клеенки, может быть, все обошлось бы благополучно.
Спустившись вниз, мы миновали оперетку, добрались до парка, пересекли его и вышли на Владимирскую. От тяжести немели руки, каждый раз мы ставили корзинку на тротуар и, отдохнув, продолжали свой путь. На Владимирской стал накрапывать дождь. Заткнув концы клеенки поглубже, мы двинулись было вперед, как вдруг сзади послышалось: «Стой!..» Торопясь и размахивая руками, к нам, как футболист на мяч, бежал кто-то в черном. «Полицай!» — успел шепнуть мне Славка. Не сговариваясь, мы в миг подхватили свою ношу и рванули с места.
Сейчас я понимаю — далеко с корзиной мы бы не ушли, но тогда страх перед этими черными кителями с коричневыми отворотами был так велик, так вошел в плоть и кровь, что оставалось только одно — поскорее унести ноги.
Долго бежать нам не пришлось. Перед нами вырос другой китель — уже серый, с погонами и рядом орденских колодок. Мы не заметили, как он шел нам навстречу. Кулак рассек воздух и с размаха опустился на Славку. Он пошатнулся, но устоял, лишь из носа потекла струйка крови. Корзина выпала, свалилась на бок, и книги рассыпались по тротуару. Второй удар пришелся в глаз. Я бросился на офицера, вцепился в сапоги и, мыча от бессильной ярости, стал кусать их, царапать ногтями. Я ничего не видел, кроме этих сапог, начищенных до блеска, покрытых первыми брызгами дождя. Стараясь вырваться, он пинал меня носками то в подбородок, то в горло. Позже Славка говорил, что рука его отстегивала уже кобуру пистолета. Но подоспел полицай. Шагая по книгам, он схватил меня за шиворот и откинул прочь. Я не расслышал, что говорил немец, все произошло так быстро, в несколько секунд, что ни я, ни Славка не успели прийти в себя. Помню только, что, выплевывая слова, он тыкал пальцем то на нас, то на опрокинутую корзину. Полицай метнулся к нашей поклаже и стал шарить внутри. Теперь я догадываюсь, что искал он, наверное, листовки или гранаты, тогда это было невдомек. Книги летели на тротуар, прямо в грязь.
Наблюдавший за нами немец заговорил снова. По его знаку полицай тотчас же принялся бросать книги обратно, потом кивнул в нашу сторону. Всхлипывая и глотая слезы, мы стали ему помогать.
В беспорядочной груде я увидел «Твердую руку». Поперек титульной страницы чернел отпечаток грязной подошвы.
Когда все было собрано и как попало втиснуто в корзину, мы, под конвоем полицая и взглядами сторонящихся прохожих, тронулись дальше. Немец пошел своей дорогой.
Участок оказался рядом. В комнате стоял густой табачный чад. За деревянным барьером человек пять-шесть, в таких же черных кителях с коричневыми отворотами, резались в кости. На столе, рядом с тарелкой, доверху наполненной окурками, валялись пачки мадьярских сигарет «Леванте» и «Гуния», пустые и начатые. Из дыма выглядывал фюрер, приколоченный к стене.
Нас будто ждали. Стоило полицаю выпалить несколько слов, как один из компании, видимо старший, мигнул остальным:
— А ну, хлопцы!..
Оставив домино, хлопцы тотчас же бросились к нашей корзинке. Одним махом содержимое было свалено на пол и подверглось самой тщательной проверке. Кто-то перелистывал страницы, одну за другой, кто-то заглядывал под корешки, какой-то особенно ретивый отпарывал подкладку корзины. Не обнаружив ни лимонок, ни листовок, любители изящной словесности вопросительно смотрели на старшего.
— Опять ты, Столба, голову дуришь… — осклабился тот.
Наш конвоир виновато заморгал, стал оправдываться.
— А вы, байстрюки, чего роты раззявили. Выматывайтесь — шнель! — обернулся старший в нашу сторону.
Мы двинулись было к книгам, но тот, что отпарывал подкладку, стал сгребать их ногой к стене.
— Кому сказано — шнель! — заорал старший и привычным движением проводил нас за барьер, а далее за дверь.
Лишь на улице я увидел, что красный отек вокруг Славкиного глаза покрывается синевой.
Вечером мы сказали маме, что Славка упал на мостовую и ударился о булыжник.
Несколько секунд молчания. Тишину нарушают чьи-то шаги в коридоре. Отворяется дверь, и в палату входит Катя, сестра из отделения. Под марлевой салфеткой — шприцы, пробирки, ампулы.
— Ну, молодой человек… — наигранно усмехается она Захару.
