Часы показывают семь. И здесь, в вестибюле, и на этажах тихо, обычная утренняя тишина. Я пришел пораньше, чтобы до обхода и этого, перенесенного на сегодня, собеседования обмерять до сих пор не обмерянные клетки.
Надо успеть до звонка, иначе — того и гляди — выкурят со всеми потрохами. А затем дальше проходной не пустят. Торопиться, торопиться! Первым делом в виварий…
…Обе клетки на столе, рядом две пустые. Вынимаю из ящика журнал с записями, достаю корнцанг и отворяю дверцу пустой клетки. Ум за разум заходит! Захлопываю ее и вынимаю из полной первого попавшегося под руку зверя. Держу его на корнцанге, маячу в воздухе — куда бы приткнуть. Наконец швыряю обратно к остальным.
Дело не клеится. Сижу на табуретке, как истукан, опустив руки. Случайно взглянул на клетку — дверца открыта. Я забыл задвинуть засов… К счастью, завозившись в середине, они не успели выпрыгнуть наружу, разбежаться по полу.
Время шло. Пробило восемь, потом — еще раз. Со двора доносились голоса. Я прирос к табурету.
Пробило девять. В корпусе хлопали двери, распахивались окна, я не заметил, как вошла Лора.
— Что с вами, Евгений Васильевич? — спросила она шепотом.
— Ты же знаешь, Лорочка.
— Вы должны пойти к Лаврентию Степановичу, поговорить с ним!
Я сделал движение.
— Да, да! Иначе Трофим Демидович и Антонина Викторовна…
— Подумай, что ты говоришь.
— Сейчас и поезжайте.
— Ехать вроде недалеко, — усмехнулся я.
— Домой поезжайте. Он же заболел, забыла сказать вам. Позвонила Елизавета Константиновна — сильный сердечный приступ, кажется, микроинфаркт.
Час от часу не легче.
— И Вадим Филиппович заболел, только что звонил.
— А с ним что?
— Тоже сердце. И все-таки надо идти. Начнете не о себе, сначала о чем-нибудь другом, — вышептывала она свою милую, нехитрую хитрость, — а потом…
Я поднялся с табурета!
— Нет, Лора. Спасибо на добром слове, но чему быть, того не миновать. Не залатать, не залудить! Мене, мене, текел, упарсин.
В ее глазах мелькнули тревожные огоньки — не заговариваюсь ли!
— Это — по-арамейски, — разъяснил я.
— По какому?
Она решила, что я окончательно спятил.
— По-арамейски. А по-нашему будет — подсчитано, взвешено, отрезано. Про Валтасаров пир слыхала что-нибудь?
— Не слыхала. Это такой банкет?
— Вот именно — банкет. Так что, Лорочка, видно, отдавать концы.
Оправившись от испуга за мои пошатнувшиеся умственные способности, она продолжала:
— Послушайте, вам надо пойти, надо! И потому еще… Трофим Демидович привел в кабинет Александра Николаевича Кривдину, жену его. Сейчас она там. И Антонина Викторовна тоже. Говорили что-то о вас, о прокуратуре. Когда я вошла, замолчали…
Она взглянула на часы и ойкнула:
— Бегу!
— Беги, не то хватятся, — сказал я. — И спасибо тебе.
— А вы сейчас же идите, — зашептала она на ходу.
Я остался один. С необмерянными клетками, раскрытым журналом.
Опасаясь, что дело сегодня может обернуться и так и этак, они позвали Ольгу Сергеевну. Прокуратура, следствие… Самим выносить сор из избы, пожалуй, несподручно. На что уж с руки потерпевшей. Все эти тонкости нашей этики Сокирко знает назубок. А Антонина Викторовна…
За стеной зазвонил телефон. Я вышел, снял трубку и назвался. Звонила Ноговицына:
— Жду вас в ординаторской. И скорее, пожалуйста… Мы торопимся на обход.
Разговор был недолог, к тому же — при свидетелях. Все это можно было сказать по телефону. Но мне надлежало предстать пред ее очи раздетым донага, повергнутым в прах.
Смерив меня с головы до пят, она углубилась в истории болезней, пометила что-то в одной, другой и, не очень торопясь на обход, взялась за третью.
Я дожидался, прислонясь к двери.
Наконец меня обдало январской изморозью:
— Вы должны в кассу взаимопомощи сто рублей. Потрудитесь немедленно вернуть. Я напомнила в бухгалтерии. Там удержат, разумеется, но всего долга это не покроет. Надеюсь, до завтра вы полностью погасите остальное.
Не говоря ни слова, я кивнул и вышел.
В эту минуту распахнулась дверь приемной и на пороге — бледная, вся в черном — замерла Ольга Сергеевна. Наверное, и она увидела меня.
Я бросил взгляд в ее сторону и, только бы не столкнуться лицом к лицу, быстро свернул в коридор. Я шел не оборачиваясь, а позади слышались шаги. Ее шаги… Спину леденил холод. Она не отставала, шла за мной. Немели пальцы на руках. Я не знал, куда прятать их, — руки, пальцы. Куда бежать от этих все настигающих и настигающих шагов? Провалиться бы сквозь землю! И вдруг — голос, тихий, чуть слышный:
— Евгений Васильевич…
Я остановился.
— Почему вы уходите? Я знаю, у вас неприятности из-за Мити. Большие неприятности. Но вы ни в чем не виноваты, что бы о вас не говорили. И никуда я подавать не буду… Я так и сказала им. А нужно будет, скажу о вас самое лучшее.
Отвернувшись, она впилась в сумочку, на секунду оцепенела, хотела сказать еще что-то, но промолчала и быстро пошла к выходу.
