…Все было хорошо весь вечер и вдруг участился пульс, стало падать давление. Повязка обильно пропиталась кровью. Аня тотчас же позвонила Лаврентию, Нине Павловне, Максимаджи и до их приезда стала готовить его к повторной операции. Он скончался в лифте, потеряв сознание.
Лаврентий сидел у двери.
— Но все же может быть… — обернулся к нему Сокирко.
— Нет, нет, Трофим Демидович. Ведите вы.
Сокирко окинул передние ряды.
— Тогда садитесь поближе.
Кто-то из передних привстал со своих стульев.
— Не надо, — сказал Лаврентий. — Мне и здесь удобно.
Дожидались его долго, с полчаса. Дважды Аня сбегала вниз и, не решаясь оторвать от телефона, возвращалась обратно. Он появился несколько минут назад.
Сокирко поднялся со стула.
— Товарищ Ноговицына…
Аня огляделась было по сторонам, хотела что-то сказать, однако промолчала.
Ноговицына оперлась на спинку стула и начала заранее приготовленное в уме — наверно же, не раз отрепетированное.
В голосе пробивалось тремоло.
— Товарищи, я до сих пор не могу прийти в себя. От волнения, ото всего, что так внезапно и безжалостно потрясло нас. Вижу, и вы подавлены. Скончался член нашего коллектива…
Здесь она запнулась, а затем, смахнув слезу, добавила:
— Человек всеми нами уважаемый и любимый.
Сидя в кресле, Сокирко постукивал карандашом по столу.
Я слушал и не слушал. Мысли, нет — не мысли — все мое существо было в прозекторской, куда его перенесли уже после этой ночи.
Ноговицына вела дальше.
— Мы должны разобраться в этой утрате. Обстоятельно, от начала до конца, исследовать причину столь горького для всех нас, столь трагического (снова тремоло) исхода. — И затем, взглянув в мою сторону, продолжала: — Послушать виновного. Пусть он объяснит нам мотивы своего поступка…
Еще вчера, бросившись в клинику, я знал, что огонь изо всех стволов будет направлен на меня. Я был готов ко всему.
Наступившую тишину прервала Аня:
— А откуда вы знаете, кто виновен?
Ноговицына одарила ее беглым взглядом:
— Это не секрет, Анечка. Как выяснилось, лечащий врач, самовольно отменивший назначенный Трофимом Демидовичем состав капельницы, — и схватив со стола историю болезни, стала листать страницы. — Вот, пожалуйста…
— Знаю, — остановила ее Аня. — Я слышала, вы уже говорили это Трофиму Демидовичу.
Ноговицына залилась краской:
— Вольно же вам было подслушивать.
В свою очередь вспыхнула Аня.
— Не подслушивать, Антонина Викторовна! Я случайно услышала, совсем случайно… — И уже обращаясь к другим: — Шла по двору, подвернула ногу и, как назло, оторвалась перепонка на туфле. Поставила ногу на цоколь, наладить как-нибудь, а окно у Трофима Демидовича было открыто…
— Причина уважительная, — усмехнулась Ноговицына. — Но я не только для вас говорю.
Аня нервничала, очки сползали с переносицы, и она каждый раз заталкивала их на место.
— Не для меня, понимаю. Но все же: почему Евгений Васильевич виноват? И почему не я, вы докладываете? Ведь я дежурила…
Сидящий рядом Димка дернул ее за рукав кофточки.
— Трофим Демидович, — взмолилась Ноговицына. — Право, я не могу так!
Карандаш Сокирко зазвенел о графин с водой.
— Товарищи…
Ноговицына вернулась в свои рамки.
— Если не верите, позовем Евгению Михайловну.
— Ушла она, — сказал кто-то. — Сдала дежурство и ушла.
— Тогда Нюру.
— И ее нет, — отозвался наконец я. — Да и звать незачем, это правда. Правда, что я отменил. Не все, кое-что… Еще тогда, после операции.
И, невесть к чему, я выложил то, о чем думал, — о матушке-природе, завязавшей узел, который мы никак не развяжем, о слишком уж далеко ушедшей опухоли, о том, что все, назначенное ему, ускорило бы ее рост, значит — грозило приблизить конец. В подкрепление, уж совсем некстати, начал о лаборатории, о своих подопытных…
— Вы слышали! — воскликнула Ноговицына. — До чего доходит невежество, цинизм! Так и заявить во всеуслышанье… Демонстративно, утратив стыд и совесть! Боже мой, боже мой! Какой ужас… Как грустно глядеть на нашу молодежь! Откуда эта черствость, равнодушие, попирание всего для нас святого?
— Ну, знаете! — вырвалось у Димки.
Сокирко взялся за выскользнувшие из рук вожжи.
— Не надо обобщать, товарищ Ноговицына. В основном молодежь у нас здоровая, — по-отечески заметил он. — Одной овце стадо не испортить. Лично я спокоен за нашу смену. Случаются завихрения, да и выдержки порой недостает, но — я верю — все образуется, перемелется и, как говорят, мука будет.
Кость была брошена Ане.
— Вы правы, Трофим Демидович, — ретировалась Ноговицына. — Конечно же, здоровая. Это я и имела в виду. Еще бы, ей есть у кого поучиться. Да, да! И знаниям, и опыту, и чувству врачебного долга. Живые примеры налицо: нужно ли говорить о Лаврентии Степановиче, об отсутствующем — но я скажу — Александре Николаевиче Бородае, о Трофиме Демидовиче? — стремглав неслась она, строго соблюдая при этом, надлежащую субординацию. — А вот перед нами Варвара Исидоровна — фронтовичка, человек редкой души и большого сердца…
Лошак сидела нахмурившись, то и дело поглядывая на часы. В углах ее рта застыло что-то брезгливое. Аня сорвалась со стула.
— Но все же, при чем здесь Евгений Васильевич?
