Кельма набрасывала раствор на стену — Логвин клал новый ряд. Как всегда, пристукивал кирпич рукояткой.
Внизу, под лесами, шла жизнь: к перрону подходили поезда, гудели паровозы, не прекращался говор людей. На вокзале восстанавливалось разрушенное крыло.
Стрелка на вокзальных часах приближалась к пяти. Логвин подобрал кельмой раствор, выступающий на швах кладки, и пустил его в ряд. Сквозь доносившийся внизу гул послышались удары в рельсу.
…Вместе с напарником Логвин шел к привокзальной площади. Напарник приноравливался к его шагу. Их опережали пассажиры с узлами и чемоданами.
Среди толпы туда-сюда сновал буфетчик в белом фартуке с увесистой корзиной в руке. Он выкрикивал:
— Кто желает купить — выпить, закусить! Московская горькая, колбаса в стограммах, бутербродные булочки, папиросы «Катюша» — рассыпные и в пачках!
Оставив позади площадь, Логвин шел с напарником уже взявшейся зеленью, прилегающей к вокзалу, улицей города. В стороне, у бочки с пивом, собрался небольшой хвост.
— По одной? — предложил напарник.
Логвин кивнул.
Они свернули к бочке, стали в конце хвоста.
— Значит, пишет? — переспросил напарник.
Логвин вытащил из кармана треугольник. Развернул, который раз пробежал глазами и протянул приятелю.
— Двадцать седьмое апреля… Свежее, значит.
— Вчера пришло, — сказал Логвин.
— Что ж, Николай, теперь скоро дома будет.
— Заждались мы, Иван.
— А где — не знаешь?
— Думаю, под Веной, а впрочем…
Подошла их очередь. Оба понимающе подняли кружки:
— Ну!
— Холодное, — сказал напарник. — Еще по одной.
— Идет.
…Веселый, возбужденный, Логвин приближался к дому.
В этом году буйно цвела черемуха. Набухала сирень, готовая вот-вот распуститься.
Издали Логвин увидел в саду Варю и сидящую за столом Люду. Под яблоней, как и много лет назад, стояла все та же детская коляска из лозы.
— Чего носы повесили?
Ему никто не ответил. Только чуть слышно отозвался ребенок в коляске. И он понял — что-то случилось.
Варя молча показала на бумагу, лежащую на столе.
Он схватил бумагу. Замелькал печатный штамп, а дальше — слова, выбитые на машинке…
Как боялись люди этих бумаг со штампом и сколько их шло тогда в разные концы!
…сбросив пиджак и рубаху, Логвин умывался во дворе, у будки с голубями. Механически, глядя в пространство, намыливал руки. Варя сливала ему из кувшина.
Беззвучно, по-детски всхлипывая, рыдала в саду Люда.
Логвин поднялся из-за стола, повернул выключатель. На часах было четверть четвертого. Он взял с полки будильник, сверил его с часами на стене, со своей «луковицей», стал поворачивать завод. Погасил свет и, прихватив с постели подушку, лег на диван.
Луна освещала давно замершую улицу, притихший сад, через распахнутые окна проникала в комнату. Не слышно было ни людской речи вокруг, ни обычной в этих местах собачьей переклички. Лишь давали о себе знать те же часы на стене.
Логвин и Варя молча лежали в постели. Хрипя и натужась каждый раз, часы пробили двенадцать. Не говоря ни слова, они прислушивались к бою. В соседней комнате заплакал ребенок. Варя схватилась с постели и, набросив халат, побежала к внуку.
— Спи, Витенька.
— Не хочу спать, — хныкал малыш.
— Ну тогда полежи.
— Не хочу лежать!
— Знаешь что — посиди.
Опираясь на локоть, Логвин смотрел в окно.
— И сидеть не хочу, — не унимался Витя.
— Тогда летай.
— У меня крылышек нет! — заорал он с новой силой. Потом зарылся в подушку и постепенно утих. Варя пришла обратно. Постояв у двери и убедившись, что ребенок спит, забралась под одеяло.
Пробило один раз.
— Час? — спросила Варя.
— Половина второго.
— Тогда спать.
С улицы послышались шаги. Не трудно было различить — женские, цокающие каблуками по асфальту, и мужеские, ложащиеся плашмя. Возле калитки шаги умолкли. В комнату доносился приглушенный разговор. Мужской голос был незнакомым, женский — Людин.
— Скажу, что на собрании была.
— Без десяти два. Какие там собрания! Тише говори, — сказал он.
— Ничего, спят уже. Завтра ему — к семи.
— Смотри, чтобы не ругали тебя, — говорил Людин спутник.
— Они-то? Что ты!
Люда стояла, прислонясь к калитке, он положил руку на ограду.
— Они у меня добрые, — продолжала Люда, — чудики. И сейчас им не до нас, своя забота…
Он говорил тише, чем Люда, и сказанное ей в ответ Логвин и Варя не расслышали. Зато отчетливо долетали ее слова.
— Хворает она.
— Чего бы это?
— Давнее дело… Как увидела тогда Павлушку, помнишь, говорила тебе, так и пошло, все хуже и хуже. А потом — Степан… Ну, ладно об этом! Как домой доберешься? Ни трамваев, ни троллейбусов.
— Дойду, мне не привыкать. А что ты им про завтрашнее скажешь?
— Что-то придумаю.
— А может, лучше правду? Чтобы все было честно.
— Не хочу.
— Люда…
— Сказала, не хочу, и все.
Логвин взглянул на Варю, она — на него, и у обоих, как тогда — в парке под вязом, родилась одна и та же мысль. Он встал с постели, неслышно оделся, прикрыл дверь в соседнюю комнату и включил свет.
У калитки не сразу увидели светящиеся окна.
— Люда! — вполголоса позвал Логвин, идя по дорожке.
Она вздрогнула, ее спутник отпрянул в сторону.
— Зачем же на улице стоять? — сказал Логвин. — Еще дождь пойдет. Идите в дом.
