— По прогнозу осадков не предвидится, — ответил Людин спутник.
— Предвидится — не предвидится, идите же.
Когда они вошли в комнату, Варя была уже одета.
— Что ж, познакомимся, — сказал Логвин.
Перед ним стояла смущенная Люда и окончательно растерявшийся парень лет двадцати пяти в линялой, но чисто выстиранной и выутюженной гимнастерке. Пустой рукав левой руки был пристегнут булавкой.
— Витя спит? — спросила Люда, чтобы как-то рассеять неловкость.
— Спит, спит, — усмехнулся Логвин и выжидающе посмотрел на парня.
Тот сделал шаг вперед:
— Гвардии старший сержант Бабенчиков, Глеб…
И, поймав взгляд на пустой рукав, добавил:
— Пулеметчик.
— Значит, товарищи по оружию, — сказал Логвин, пожимая руку.
— В настоящее время — комендант в пединституте имени Максима Горького, — продолжал парень.
— Это дело, — кивнул Логвин. — А мы здесь с Варварой Семеновной подумали — зачем в прятки играть? Раз уж… словом — переходи к нам, старший сержант, и весь разговор. Хоромы, сам видишь, не первый сорт, еще дед строил. Всего две комнаты с кухней. И район — не Липки, но жить можно.
Люда застыла от неожиданности.
— Вы с нас камень сняли, — сказал Бабенчиков. — а то, понимаете… Но только я хотел дополнить — жилплощадью обеспечен: тоже две комнаты в коммунальной квартире и старушка мать. Вроде вас будет, — повернулся он к Варе.
— Видишь, Варя, тебя уже в старушки произвели.
— Я к тому… — начал было Бабенчиков.
— Ладно уж, — улыбнулся Логвин.
— Погодите, как же это… — заговорила молчавшая до сих пор Варя. — А Виктор? Значит, вы его с собой возьмете?
Люда заплакала.
— Что вы, мамаша! — выпалил Глеб, но, взглянув на Люду, осекся. — Тут ясно… дело такое. Понимаю — психологический фактор.
— Мамочка, не осуждайте меня, — плакала Люда, — прошу вас.
— Успокойся, Люда. Не за что осуждать.
— Ведь вы мне… И Николай Матвеевич…
Протирая глаза, из соседней комнаты вышел Витя.
— Почему вы спать не даете? Я был о вас лучшего мнения.
Логвин заметно постарел, на висках стала пробиваться седина.
— Вот так-то…
— Убили вы меня, Николай Матвеевич, — сказал Засекин. — Как же это вдруг?
— Не вдруг, не вдруг, Гриша. Считай — с войны. А последнее время… Ты пиши, как на место прибудешь.
В комнату вошел Витя, уселся за столик у окна, развернул тетради, учебники.
— Взгляну, проснулась, может быть, — сказал Логвин. — Узнает, что ты был… — и скрылся в соседней комнате.
Засекин подошел к Виктору.
— Ну что, ученик, грызем гранит?
— Грызем, дядя Гриша.
— Отметки — гут?
— Гут, разные.
— Пятерки, четверки?
— И пятерки, и четверки, и двойки. Хорошие и разные.
В дверях показался Логвин, поманил Засекина. Окна в комнате были завешены. Варя лежала в постели.
— Подойди сюда, Гриша, — сказала она. — Дай тебя поцелую. Видишь, совсем никудышная стала, все лежу. Как ты?
— Молодцом, — ответил за него Логвин. — Окончил военно-инженерную академию. Вот — в Мурманск летит, а по пути к нам завернул.
— Садись сюда, Гриша, — улыбнулась она.
Засекин сел на край постели.
Витя вымучивал какую-то задачу из учебника. Вернулся Логвин с Засекиным.
— Я провожу тебя, — сказал Логвин.
Засекин взял чемодан, потрепал Витю по щеке и вслед за Логвиным вышел из комнаты.
Стоя возле окна, Витя видел, как они обнялись у калитки. Засекин махнул Вите рукой, еще раз обнял Логвина и скрылся на улице.
Вернулся Логвин, подсел к внуку.
— Ну, что у тебя?
— Не вытанцовывается, дедушка.
— Покумекаем вместе, авось выйдет.
…хлопнула калитка. Они подняли головы: по дорожке энергично шагала старуха в затейливой, но видавшей виды соломенной шляпке, с потрепанным портфелем в руке. Появившись на пороге, она кивнула Вите и на ходу бросила Логвину:
— Пойдемте.
Они скрылись в соседней комнате. Витя подошел к двери, стал прислушиваться, потом бросился к своему столу. Еще раз подкрался к двери и при новом, подозрительном шуме из комнаты уселся на место.
Когда старуха, а за ней Логвин вышли от больной, Витя, не отрываясь, смотрел в книгу, а затем стал выводить в тетради какие-то квадраты.
— Вот что… — сказала старуха, но, взглянув на Витю, поднялась со стула. — Давайте выйдем.
Они уселись в саду за тем же врытым в землю столом, и Витя, прильнув к распахнутому окну, мог теперь слышать все, от слова до слова.
— А я вашу маму лечила, — начала старуха. — Еще в шестнадцатом. Вам тогда похоронка на отца пришла. Не помните меня, конечно? Ну, еще бы… Сколько вам было — десять-двенадцать? Кстати, что с ней?
— Умерла в сороковом, — сказал Логвин. — Я только с финской вернулся.
Она молчала, глядя в землю. Логвин не сводил с нее глаз.
— Курить у вас есть что-нибудь?
Логвин вынул «Беломор».
— Солома, — прищурилась она на пачку. — А махорки нет?
Он отрицательно покачал головой.
— С фронта к махорке привыкла. Что ж, давайте… — И, помяв папиросу меж пальцами, закурила. Потом порылась в портфеле, вытащила бланки, надела пенсне и принялась писать.
Логвин следил за ее рукой. Витя стоял у окна.
