– А вот из вредности! Эти же, которые Ряпунина вели, так прямо и говорили, что слон – очень злобный зверь, мстительный. Вот Ряпунин и не удержался и убил его!
– Тьфу, на тебя! – сказал Маркел.
– Ну, может, тьфу, – не стал спорить Кирюхин.
И замолчал, и стал смотреть перед собой, как, говорят, смотрел Ряпунин, когда его вели в Москву, вспомнил Маркел, но вслух об этом говорить не стал. И так же молчал и Кирюхин. И больше в тот день ничего особенного не случалось, никто к ним из крепости не приходил.
А назавтра, с самого утра, пришёл тамошний (то есть саратовский) таможенный голова, Маркел опять забыл его фамилию, и принёс Кирюхину бумаги, потом из крепости ударили колокола, караван построился и двинулся дальше по Волге. И так опять, теперь уже до самого Царицына, правильнее – до Переволоки, ничего особенного с ними не случалось. Никого они не видели и никого не слышали, берега были пустые, дикие. Только когда подходили к Слоновьему камню (а его и сейчас с воды видно), Кирюхин велел взять левее, и взяли, и обогнули, было тихо.
А после будто кто-то заиграл на дудочке, но почти сразу перестал. Или ему это так только показалось, подумал Маркел и перекрестился.
А Кирюхин снял шапку и так молча и сидел, задумавшись. И также и тогда, когда Маркел стал заговаривать с ним о Ряпунине и о его слоне, Кирюхин тоже ни словечка не промолвил.
И вот так, почти что в полной тишине, они проплыли ещё восемь дней, и только на девятый день, то есть двадцать девятого мая, на блаженного Иоанна Устюжского, они увидели Царицын.
Царицын в те времена был очень похож на Саратов – у него было столько же башен, как и там, и такой же вокруг него был высоченный тын, вот только Царицын стоял не на берегу, как Саратов, а прямо посреди реки, на острове. И колокола в Царицыне уже, как и в Саратове, звонили, а на пристань выходили стрельцы. Тоже годовальщики, сказал про них Кирюхин, сотня Ильи Грушина, люди бывалые.
– Да других сюда и не пошлёшь, – прибавил Кирюхин. – Рядом же переволока, и с неё, бывает, как попрут, таки не остановить ничем!
– А кто прёт? – спросил Маркел.
– Да все кому не лень, – ответил Кирюхин. – И воровские казаки, и татары перекопские, это оттуда, а с этой, с Заволжской стороны раньше ногаи пёрли. И ох, их, бывало, собиралось – Боже сохрани! Весной как подойдут ордой к Батрацкому перелазу, так их кибитки, сколько можно было видеть, до самого края земли стояли. А теперь они ушли за Дон и перекопским поклонились. И Великому Турку, конечно. Великий Турок их всех вот так держит!
И Кирюхин показал крепко сжатый кулак.
– А что казаки? – спросил Маркел. – Они много ходят?
– А это уже не им решать, – сказал Кирюхин, усмехаясь.
– А кому? – спросил Маркел.
– Рыбке, конечно же, – сказал Кирюхин. – Потому что, пока рыбка есть, они у себя дома сидят, рыбачат, и никуда их оттуда не выгонишь. А зато как рыбки нет, так они сразу давай сюда. И так и прут! Весёлые там люди, что и говорить! Собрались всем городком и, как это у них называется, пошли за зипунами. А у нас тут, на Волге, как они говорят, зипунов всегда хватает. Или сразу идут дальше, в кызылбаши. Ну да в этом году, по всем приметам, на Дону рыбки будет навалом и казаки будут сидеть дома.
Сказав это, Кирюхин замолчал и опять стал смотреть на Царицын, который быстро приближался. Впереди вода сильно рябила.
– Как бы на мель не наскочить! – сказал Кирюхин.
Но Господь миловал, они только чирканули днищем пару раз, струг поколдобило, но пропустило. Они повернули к пристани. Пристань была коротковатая, но и у них был уже не тот караван, что вначале, уже только половина оставалась, даже ещё меньше. Струг подошёл к первым мосткам, с борта бросили верёвку, на пристани её поймали. Кирюхин первым выступил на берег, следом за ним выступил Маркел. Кирюхин почти сразу же остановился, к нему подошли двое. Один из них был с толстой книгой под мышкой – наверное, здешний таможенный староста, а второй, одетый стрелецким сотником, это, подумал Маркел, и есть тот самый Илья Грушин, о котором только что рассказывал Кирюхин. Ну да у них, тут же подумалось, теперь свои дела, а у него свои. Маркел развернулся и пошёл к раскрытым крепостным воротам, в которые уже начали вносить грузы с прибывших кораблей.
Войдя в крепость, Маркел осмотрелся и сразу увидел воеводские хоромы. Хоромы были как хоромы, здоровенные, московские. На крыльце стоял стрелец с пищалью. Маркел поднялся по крыльцу, достал подорожную, но разворачивать её перед стрельцом не стал, а только сказал, что он по важному делу, и спросил, где воевода. Стрелец молча посторонился. Маркел вошёл в хоромы, прошёл через сени, подошёл к ещё одной двери, снял шапку и постучался. Ему велели входить, он вошёл и поклонился. У него спросили:
– Кто таков?
Маркел распрямился, увидел сидящего перед ним немолодого уже человека в дорогущей летней шубе и ещё раз, ещё ниже поклонился и назвал себя.
– Долго едешь, – сказал воевода, Бутурлин Фома Афанасьевич, тёртый калач, как его называли. – Тебя ждут, а ты куда пропал?
