— Поздно, майор, поздно!— сказал Голицын.— Гляньте, из леса на нас летит целая туча!— Голицын показал на мчащиеся через Поле в облаках пыли полки шведских рейтар.— Забирайте трофеи, выводите батальон из деревни и стройте в каре. Поиск кончен полным триумфом, пора и честь знать!
В этот самый миг Васька Увалень решил доказать, что никакой он не увалень, а лихой валдайский молодец. Ужом прополз он по,придорожной канаве, укрытый ею от шведских пулек, вскочил внезапно, в три прыжка перебежал улицу перед домом старосты и бросил горящую головню на крышу дома, прежде чем шведские стрелки опомнились и дали залп. Васька Увалень упал, сраженный шведской пулей, напоследок не успев даже пожалеть, что не пригодятся ему новенькие офицерские сапоги. Но соломенная крыша жарко задымилась, затем рванулся пламень и как горох высыпали из избы шведские и польские офицеры. Тут уже защелкали фузеи новгородцев, и несдобровать бы ни Роосу, ни Понятовскому, если бы трубы не пропели общую ретираду и русские батальоны не начали выходить из деревни и стройно, в полном порядке, увозя трофеи, гоня пленных и унося раненых, не стали спускаться к реке. Выскочивших было из деревни шведских рейтар завернула назад картечь русских пушек. Хладнокровно, на глазах двух армий — своей и подходившей шведской, гренадеры Голицына переправились через реку и перенесли на руках все пушки. Рейтары Крейца так и не решились их преследовать. Генерала Рооса и польского полковника Понятовского драбанты короля отыскали средь грядок капусты, где скрывались оба отважных воителя вместе со своим штабом, столь они были напуганы горящей головней Васьки Увальня. А за Белой Натопой полки русской армии виватами приветствовали усталых, грязных гренадер Голицына, чьи лица и руки были черными от пороха. Добрый знак был показан под Добрым всем русским войскам.
В Петербурге князя Якова Долгорукого с товарищами по шведскому плену встречали как героев. Сам генерал-адмирал Федор Апраксин доставил их на своей яхте из Кроншлота на берега Невы. По пути адмирал удивлялся бесстрашному дерзновению пленных:
— Да как же вы с голыми руками на ружья и пушки решились пойти!
— Сыты были, Федор Матвеевич, по горло шведской неволей-то!— гудел в ответ в широкие усы князь Яков,— А тут дал нам господь бог благой случай, и в случае том мы солдат пометали кого в воду, кого под палубу и ружья их взяли. Дале же помог добрый зюйд да святой кормщик Николай-угодник! В схватке же той и сей драгун немалую службу всем сослужил!— Князь Яков представил генерал-адмиралу Никиту.
— Так ты, говоришь, князя Сонцева человек?— проговорил адмирал со старобоярской важностью.— Что же, тогда тебе в Москву надобно. Там, по слухам, Сонцев-то!
— Вот вместе в Москву и отправимся, драгун! — Широкая лапа Якова Долгорукого легла на плечо Никиты.— Чаю, и меня в Москве заждались и жена, и дети!
— А ведь я о тебе, драгун, от самого государя слышал!— улыбнулся вдруг адмирал.— Знатно ты ответил шведскому Каролусу, и государь о том знает. Выправлен на тебя офицерский патент, и ждет тебя в Москве награда!
После слов адмирала невская столица стала для Никиты еще краше. Петербург, только что спасенный от нашествия шведского генерала Любекера, словно переживал второе рождение. В городе по случаю недавней виктории было шумно и весело.
— Чаю, тысяч двенадцать природных шведов было у того генерала,— рассказывал Апраксин князю Якову.— Я, признаться, был в немалой опаске — а ну, коль уже перешел Любекер Неву, то и пойдет штурмом на город?! А у нас, сам видишь, даже Петропавловская фортеция и та еще не закончена. Наше счастье, что не решился швед на штурм, обошел Петербург и встал на взморье у Кривых Ручьев. Провианта у него было мало, фуража вовсе нет. Мои драгуны вокруг шведского лагеря, почитай, все травы на десятки верст округ скосили. А тут я обманное письмо для него сочинил: жду, мол, знатного подкрепления из Москвы! Драгуны то письмо подбросили Любекеру! Тут наш «ирой» и испужался! Вызвал в Копорскую бухту весь флот адмирала Оксен-шерны и спешно начал посадку. Да не успел и половины всех солдат.на суда переправить, как я сам с войском объявился. Побили шведа и весь обоз взяли! Одно жаль: сей изувер при отходе лошадям, а их у него без малого тысяч пять имелось, ноги повелел перебить. Жаль лошадей, ох жаль! Веришь, до сих пор их жалобный вопль у меня в ушах стоит!— Чувствительный адмирал сердито отвернулся.
В тот же вечер в Адмиралтействе в честь спасшихся от шведского плена было устроено немалое угощение. Сидевшие за столом капитаны и корабелы строящегося российского флота с жадностью выпытывали у команды Якова Долгорукого: что там и как там, в коронных шведских владениях? И главное — не думает ли швед мириться?
— Живут ныне шведы трудно, и страна их в великом разоре. В солдаты пишут беззубых старцев и малолеток,— ответствовал за всех князь Яков.— Но швед, судари мои, горд, а наипаче горд их король! Так что скорого мира не ждите!
— Ничего, дай срок, выстроим флот! Побьем и на море шведов!
