Наум Сенявин, отвечая князю Якову, смотрел гордо, дерзко — тоже был новик, из новой, петровской породы. Таких людей князь Яков до своего пленения под Нарвой не видел. И тост Сенявин поднял смелый: «За открытую воду, за скорый выход на Балтику!»
На другой день Никита прошелся по городу: здесь и впрямь все было стройкой. Тысячи мужиков забивали сваи на топких берегах, мостили булыжником мостовую Невской першпективы, неутомимо стучали топорами на корабельных верфях. И ежели определить одним словом, что приводило в движение новый город, то слово то было одно — труд. Невская столица не молилась, как старозаветная Москва, не танцевала, как легкомысленная Варшава,— денно и нощно трудилась на стройке, и эта стройка под боком у шведа (армия Любекера все еще стояла в Выборге) больше всяких деклараций убеждала, что селятся здесь на века и строит сей град не только единая воля Петра, а весь русский народ строит. Средь ярославцев и костромичей, рязанцев и вологодцев встретил Никита и новгородскую артель и признал в ней даже артельного старшину. То был еще дедушкин знакомец Тихон Умелец (прозвище дали ему за особо искусную резьбу по дереву), с которым дедушка плотничал когда-то в балтийских городах. Ныне артель новгородцев рубила церковь деревянную, да столь споро, что загляделся Никита на ловкую работу земляков. Здесь и подошел к Никите Тихон. Долго разглядывал молодого статного офицера в новеньком, с иголочки кафтане английского сукна, потом спросил нерешительно:
— А ты, родимый, случаем, не наш ли, новгородский, будешь? Не внучек ли покойного Изота Корнева?
— Он самый, дедушка! — весело ответил Никита старому плотнику, а весело ему было потому, что вот и он встретил своего земляка. И долго еще в тот вечер расспрашивал Никита и о тетке Глафире, и о муже ее Евдокиме с домочадцами, и о новостях новгородских (выходило, что в городе все лето укрепляли валы и стены — готовились крепко встретить нежданного шведского гостя) , и об отце Амвросии (а что ему сделается — гладкий, как боров!).
Только в самом конце Никита осторожно спросил о том, о чем хотел спросить сразу: а как там Оленка? — и, глядя на недоумевающего Тихона, разъяснил: «Ну девка, что у попа-то служила?! Видная такая девка!» Никите показалось, что Тихон бросил на него какой-то странный взгляд. Но, должно, и впрямь показалось, потому как Тихон ответил с совершенным равнодушием:
— Не знаю, батюшка мой, не ведаю. Да и стар я за девками-то следить.— Потом добавил вроде бы и некстати: — А ты заезжай, родимый, в Новгород! Там все и спроведаешь, да и родные края повидаешь. Чай, соскучился по ним на шведской каторге?
Через неделю Никита скакал уже обок кареты князя Якова Долгорукого, поспешавшего в Москву. Дорога из Петербурга в Москву шла через Новгород, и Никита с волнением ждал, когда же блеснет на горизонте купол новгородской Софии.
У короля нет плана
На первый взгляд после победы под Добрым ничто не изменилось. Русские и после своего невиданного доселе успеха продолжали отступать, а Карл XII нахально объявил проигранную баталию чуть ли не шведской викторией. Однако, как опытный полководец, проводящий уже восьмую кампанию, Карл понимал, что под Добрым не только не состоялось никакой шведской виктории, но, напротив, целая шведская часть была разгромлена на глазах всей армии.
Русский солдат под Добрым показал, что он не уступает шведу, а превосходно проведенная ночная неожиданная атака Голицына заставила даже упрямого Рёншильда признать, что у русских появились толковые генералы.
Все это король осознал не хуже Рёншильда, но он стремился поддерживать в своих офицерах и солдатах чувство постоянного превосходства над русскими и потому всячески подчеркивал свое презрение к противнику, хотя в глубине души уже после Доброго понимал, что все его расчеты на то, что русские побегут перед ним, как они бежали под первой Нарвой, провалились, а следовательно, рушилась и его надежда спокойно дойти до Москвы, как зайцев гоня перед собой русские полки.
И если еще в Минске он самоуверенно говорил Гилленкроку: «Мы теперь на прямой дороге к Москве и безусловно дойдем до нее!»— то теперь с каждой стычкой, а они становились все чаще и ожесточенней, с каждым новым докладом Гилленкрока, что хлеба в обозе все меньше и армию скоро станет нечем кормить, король начинал сознавать, что затеянное им предприятие является не только трудным, но, пожалуй, несбыточным, и все же, как азартный игрок, не собирался признать свой проигрыш, пока не будет брошена на кон последняя кость.
