Вот отчего сераскер Бендер принял шведского короля с распростертыми объятиями у самых ворот крепости и торжественно заверил, что Великая Порта почитает за счастье видеть в своих владениях столь великого воина. Карл XII глянул в глаза сераскеру — не смеется ли тот над беглецом, объявляя его после Полтавы великим воином?— но темные глаза паши были недвижны, и король понял, что он этому турку нужен в равной мере, как и сей турок ему.
Сразу же после встречи со шведом Юсуп-паша отписал повелителю правоверных, что, приютив несчастного беглеца, Великая Порта получит великий авантаж среди многих держав, а сам султан завоюет великую признательность иных европейских монархов.
«Опять же,— лукаво приписал Юсуп-паша,— Великая Порта получит прекрасный повод для войны против московитов в защиту несчастного беглеца, а в той войне обретет в союзники шведскую шпагу».
Льстивые доводы сераскера настолько убедили султана Ахмеда, что он не только одобрил великую ласку и прием короля в Бендерах, но и повелел выделить Карлу XII и его свите полное довольствие за счет Великой Порты. Шведам разрешили разбить свой лагерь под защитой грозных пушек Бендерской фортеции. Надобно признать, что и Юсуп-паша даром времени не терял. Фортеция всего за год была столь укреплена, что стала настоящей твердыней османов. Ее бастионы грозно глядели на белые молдавские мазанки, утонувшие в пышных садах; жерла тяжелых орудий холодно щупали быстрые воды Днестра; троекратное кольцо стен и укреплений окружало крепость, надменно грозившую и Польше, и Украине, и России.
Под сенью этой твердыни и нашел себе прибежище шведский король.
Поначалу король повелел разбить лагерь прямо на берегу Днестра. Турки, правда, предупредили, что в весенний разлив река заливает эти луга, но Карл XII презрительно воззрился на посланца сераскера и сказал, что он не боится вод какой-то жалкой речушки.
«Еще бы, ведь, спасаясь от русских после Полтавы, ты сумел перебраться даже через такую великую реку, как Днепр...» — насмешливо подумал посланец сераскера, но с чисто восточной непроницаемостью насмешку ту скрыл. Опасно было насмешничать с горячим гяуром: в
Бендерах широко уже была известна строптивость шведского короля.
— Все одно река весной заставит короля отступить! — невозмутимо сказал сераскер, узнав об упрямстве Карла XII. И оказался прав. Первое же весеннее половодье смыло шведские постройки. Лагерь пришлось перенести выше, к деревне Варницы. Здесь король приказал строить дворец и казармы для солдат. Похоже было, что он располагался надолго.
Для офицеров и солдат, спасшихся после Полтавы и последовавших за королем (а их поначалу насчитывалось около семисот человек), упрямство короля было делом привычным. Более того, по этой королевской строптивости они судили, что их король ничуть не переменился и после столь великой конфузии по-прежнему на равных тягается и с богом, и с чертом, и с самой матерью-приро-дой.
И только близкие к королю люди — генерал Шпарр, секретарь голштинец Фабрициус и новый любимец короля камер-юнкер Гротгузен — замечали, что король посреди дела мог вдруг так задуматься, что, • казалось, и не слышал окружающих. И по тому, как в эти минуты он начинал сам с собой рассуждать о разных возможностях и поворотах Полтавской баталии и ее последствиях, было ясно, что эта битва надломила сам остов надменной натуры короля, и если ранее он находил удовольствие в напоминаниях о своих прошлых викториях, то ныне с каким-то непонятным упорством ворошил свое несчастье. Правда, с самого начала он попытался преуменьшить размах и размеры этого несчастья. В первых письмах в Стокгольм к сестре Ульрике Элеоноре и Государственному совету Карл изобразил полтавский разгром как обычную досадную незадачу, которую он сразу же исправит, получив из Швеции новое войско. Он повелел тотчас объявить в Швеции новый воинский набор. Мысль о реванше настолько кружила голову королю, что он с порога отверг оливковую ветвь, доставленную ему из России Цедергельмом.
Коляска камергера появилась в шведском лагере тем же полтавским летом.
— Куда девался ваш блестящий вид, мой бедный Цедергельм?!— от души рассмеялся король, наблюдая, как его блестящий камергер выбирается из соломы, уложенной в коляску казаками конвоя — для мягкости.
— О, сир, бездорожье столь мучительно, что я все еще чувствую себя Одиссеем, сошедшим с корабля после шторма...— Цедергельма и впрямь покачивало после дороги.— Но я спешил, как почтовый голубь с оливковой нот вью.
— Что это значит?— Король с неудовольствием оглядел подошедших к коляске генералов и офицеров, на лицах которых от одних слов об оливковой ветви проступило радостное ожидание.
— А это значит...— Цедергельм отряхивался от соломенной пыли, словно утка после купания,— что я привез нам почетный мир, государь! Царь Петр даже после Полтавы хочет возвратить лишь земли отчич и дедич: Ингрию и Карелию. А на словах царь сказал мне и графу. Пиперу, бывшему на моих проводах: «Мир мне паче всех побед, любезнейшие!»
