С тем наказом новый королевский гонец помчался в Стамбул. Он вез также и новое послание султану. В который раз король предупреждал султана Ахмеда, сколь мрачное значение успехи России на севере имеют для Великой Порты на юге. «Стоит низвергнуться Швеции на Балтике, как царь, имея в своей власти Азов, воинский авантаж и великий флот и не имея себе других неприятелей, станет господином на Черном море и отворит себе путь к Стамбулу. Не о том ли говорит и выбитая в Амстердаме, по повеле'нию царя, памятная медаль с портретом Петра и подписью: «Petrus Primus, Gracorum Monarshe», что значит: «Петр I, греческий император».
Это новое послание короля и фальшивую медаль (выбитую на деньги шведской тайной службы) маркиз Дезальер сумел-таки, минуя канцелярию великого везира, передать через мать султана прямо в руки повелителя правоверных.
Султан прочел письмо в покоях матери, долго молча вертел и рассматривал медаль.
— Ни послание вашего величества, ни саму эту медаль султан не передал своему везиру. И то для короля добрый знак...— отписал маркиз Дезальер в Бендеры.
Маркиз был доволен. Он знал, что султан наотрез отказался подписать представленный везиром фирман о насильственной высылке шведского упрямца за пределы Великой Порты. И то был уже не знак, а действие. Петля вокруг шеи Али-паши стягивалась все туже.
Если у великого везира Али-паши был верный слуга Махмуд, то у генерала Понятовского был верный Кшиштоф. И если всем было ведомо, что Станислав Понятовский — герой, который спас драгоценную жизнь короля Карла в Полтавской баталии, то никому, кроме генерала, не было ведомо, сколько раз спасал и выручал своего хозяина верный Кшиштоф. Вот и сейчас, получив приказ короля найти удавку для великого везира, Понятовский вызвал верного Кшиша (так он называл его в минуты крайнего расположения) и наказал ему денно и нощно следить за всеми сношениями между дворцом везира и русским посольством.
— Главное — не спускай глаз со старого слуги везира, этого проныру Махмуда уже не раз видели у дома Толстого,—- заключил Понятовский свои наставления, далее он мог и не продолжать. Кшиш и сам ведал, что собака Махмуд не только доверенный слуга, но и казначей везира, и ежели существуют какие-либо расчеты между Али-пашой и Толстым, то гонцом везира в посольстве, наверное, будет Махмуд. И Кшиш, переодетый в рубище дервиша, вторую неделю крутился возле дворца везира.
В дождливый октябрьский вечер счастье наконец улыбнулось Кшишу: отворилась потайная калитка и в важном турке, шагнувшем за порог, Кшиш сразу опознал старика Махмуда. Впрочем, доверенный слуга великого везира шел открыто, высоко держа в руке фонарь, дабы не утонуть в грязных узеньких улочках с открытыми сточными канавами, по которым в такой дождь бурлили потоки. Махмуд был доволен поручением хозяина: пустяковое дело — занести записку к русским гяурам и передать ее в собственные руки Толстого-паши, как почтительно именовал Махмуд русского посла. За каждую такую записку он получал от посла двадцать левков, словно не прошел несколько переулков, а прискакал из далекого Багдада. Само собой, об этом бакшише верный Махмуд ничего не передавал везиру. Хоть он и честно вел счета хозяина, но у него был и свой личный счет, который он пополнял особенно охотно,— старость уже не за горами, да и везир не вечен, а так хочется приобрести маленький домик на берегу Мраморного моря и начать
подделывать собственный сад! И Махмуд ускорил шаги; из-за этого проклятого ливня он продрог насквозь и бережно ощупывал письмо хозяина, прижатое к самому сердцу. Впрочем, еще один переулок — и он будет в теплой комнате и Толстой-паша распорядится дать ему стаканчик чудесного согревающего бальзама. Конечно, аллах запретил правоверным пить вино, но ведь, если рассудить по чести, русская водка вовсе не вино. И потом, имея дело с гяурами, приходится во имя аллаха примеряться и к их обычаям. Так успокаивал себя Махмуд.
Он уже свернул из закоулка к воротам посольства, как вдруг споткнулся о чью-то ногу и выронил фонарь, ислед за тем тяжелая дубина обрушилась ему на голову, и Махмуд рухнул, как старый дуб под ударом секиры. Нпрочем, он лишь потерял сознание — пышная чалма спасла ему жизнь. Меж тем проворные руки мнимого дер-ниша ловко обшарили его одежды и вынули заветное письмецо.
Через неделю великий султан Ахмед III по выходе из Лия-Софии раздавал милостыню нищенствующим дер-нишам. Чернобородый и тучный Ахмед крепко сидел в седле и широко разбрасывал медь из мешочка, услужливо протянутого великим муфтием. Таков был обычай: щедро подавать дервишам, дабы молитвы божьих людей по здравие султана быстрее дошли до аллаха.
Толпа дервишей на четвереньках ползала по лужам у копыт коней стражи, окружавшей султана, воздух был полон ласкающих уши султана восхвалений. Вдруг один из дервишей ужом проскользнул под брюхо лошади стражника и вот уже, дерзкий, припал к стремени султана, протянул ему письмо с криком: «Твой везир изменник и подлая собака, о великий султан!»
