— Чаю, тем, государь, что позволил ты после Полтавы нашим кавалерийским генералам гоняться за шведами до самого Очакова. А нашим молодчикам дай волю, они и до Стамбула доскачут! И тем дали турку повод к войне...— с видимой досадой на лихих драгун ответил канцлер. Гаврила Иванович, человек осторожный и пугливый, не желал войны с турком, так же как и Петр, но совсем по иной причине. Ежели Петр не хотел новой войны до тех пор, пока у него руки были связаны старой войной со шведами, то Гаврила Иванович по врожденной тихости нрава мечтал замириться и на юге и на севере.— И так уже десять лет беспрестанно воюем, пора бы и кончать...— Канцлер с тоской посмотрел в подслеповатое окошечко царской токарни, повел длинным носом. Здесь, в Преображенском, в царских покоях, казалось, все еще пахнет кровью, которой много было тут пролито во времена страшного стрелецкого розыска. За окошечком мела метель, дул резкий февральский ветер. В такую погоду по старомосковскому обычаю лежать бы на теплой печи, слушать сказки и небывальщины бахирей. Так нет же, опять воинский поход, в мороз, холод. «Брр...» Головкин зябко передернул плечами.
— Что заскучал, канцлер? — Петр оторвался наконец от станка.— В чем еще укоряет нас султанское величество?
— А в том, государь, что войско русское «погналось за королем шведским, который отдался под высокую руку Порты, и осмелилось 48 миль за ним последовать и триста шведов в турецких владениях в полон взять».
— Степь велика, межи верной в ней нет, и султану о том ведомо...— сердито буркнул Петр, снимая кожаный рабочий фартук,— Полагаю сию обиду за пустой предлог, но даже из самого предлога видно, что турок собрался воевать-то из-за интереса шведского короля.
— Так, государь... — согласно наклонил голову канцлер.
— Ну что ж, видит бог, хотел я искать мира в Стокгольме, а придется найти его в Стамбуле... Что скажешь, Гаврила Иванович, на сию метаморфозу?
— Скажу, государь, что после Полтавы даже английский посол, сэр Чарлз Витворт, признает силу русского войска. На днях он сильно поспорил с датским посланником, пугавшим тут всех огромным числом османских орд.
«На всякое великое число есть великое умение, а в том воинском умении русским ныне опыта не занимать!— ответствовал Витворт датчанину. И еще добавил:— После Полтавы я верю не только в русского солдата, но и в русских офицеров и генералов. И жалею турок — им ведь придется иметь дело с теми же русскими полками, что были под Полтавой!»
— Ай да сэр Чарлз, ай да молодец!— К Петру явилось то хорошее настроение, которое он всегда испытывал за токарным станком. Ведь вещи, сходившие со станка, можно было ощупать руками, это были настоящие надежные вещи. Не то что дипломатия, где всё слова, всё пыль! Но в одном сэр Витворт (который, конечно же, из скрытого врага не превратился сразу в явного доброжелателя) истинно прав: Шереметеву послан приказ идти из Риги к Днестру с теми же самыми полками, что стояли против шведа у Полтавы.
— Фельдмаршал Шереметев пишет, что выйти из Риги пока не может,— словно подслушав мысли Петра, своим обычным бесцветным канцелярским голосом доложил Головкин.
— Отчего так?— вырвалось у Петра.
— Губернаторы в срок довольствие для войск не заготовили,— не без тайного ехидства доложил Гаврила Иванович. Еще бы, среди губернаторов был и всесильный Голиаф, генерал-губернатор Ингерманландии и Санкт-Питербурга Александр Данилович Меншиков, который для канцлера все одно что злая зубная боль — нарушает весь регулярный порядок, который пытается завести в делах Гаврила Иванович.
На сей раз Гаврила Иванович угадал и удар светлейшему нанес отменный. В великом гневе Петр сам, разбрызгивая чернила, отписал петербургскому губернатору: «Гюг ведает, до какой печали пребываю, ибо губернаторы раку последуют в произвождении своих дел, которым последний срок в четверг, а потом (буде не исправятся) буду с ними не словами, а руками поступать!»
«Так-то, Александр Данилович, познаться тебе снова с царской дубиной...» Канцлер не без насмешки, с видимым удовольствием смотрел, как секретарь Макаров запечатывает грозное царское письмо.
— Зови своего молдаванина!— нарушил Петр тихую радость канцлера. Снова начинались дела по посольскому ведомству — дела тонкие, политические. И дела все более касались далеких Балкан.
