— Твоему счастливому прибытию, мин херц! — Да-нилыч с хитрецой, как в прежние годы, лукаво прищурился. Петр хотел было сказать: «А ну, дыхни!» — но сам вдруг улыбнулся и махнул рукой. Не хотелось портить сияющий июльский день.
После смотра помчались с Данилычем к устью Одера, где белели паруса только что прибывшего датского флота. Балтийский зюйд бил прямо в лицо, и Петр физически вдруг ощутил, как расходятся морщинки у глаз, кожа под морским ветром становится свежей. Соленый зюйд, как в молодые годы, будил мечты о дальних заморских странах и походах. «Может, и солдаты оттого улыбались на царском смотре, что легко здесь, на Балтике, дышится?» — подумал Петр. И вспомнил, как эти же солдаты в прошлом году стояли на Пруте. В чаду и копоти битвы всем было не до улыбок. На четвертый день беспрерывных боев лица были черные от пороха и знойной степной пыли, а глаза красные от бессонных ночей. Минул всего год — и, поди, улыбаются. Сыты, довольны — этот поход для них пока что веселая прогулка. Столь разный лик у войны!
— Мин херц! Флагман выслал шлюпку! — весело скалит зубы Алексашка, словно и впрямь к ним вернулась молодость.
Но молодость не возвращается. Хотя датский флот и приветствовал царскую шлюпку королевским салютом и на палубе стосорокапушечного датского флагмана «Фре-дерикус» был выстроен почетный караул, а посланные на мачты матросы размахивали шляпами и кричали виват, в каюте вице-адмирала Габеля Петра и Меншикова поджидали совсем иные виваты. Вице-адмирал без всяких дипломатических тонкостей, по-моряцки, заявил, что осадную артиллерию ему поручено доставить не русской армии под Штеттин, а саксонцам под Штральзунд, а также датскому корпусу генерала Ранцау под Висмар.
Данилыч пробовал было подступить к вице-адмиралу с византийской лаской, щедротами и обещаниями, но адмирал был сух и надменен:' «У меня есть приказ моего Адмиралтейства, и я выполню этот приказ!» Данилыч точно налетел на .каменную стену и отскочил.
Петр хмуро отказался от адмиральского обеда и поспешил на берег. На обратном пути задал Данилычу выволочку:
— Ты что, порешил, что сей адмирал — это тебе какой-нибудь турецкий паша и возьмет твой знатный бакшиш? Правильно моряк ответствовал: приказ Адмиралтейства есть приказ. Эх, мне бы такой флот и таких адмиралов!
— Так ведь, мин херц, многие знатные датчане тоже не без греха. Вон, Василий Лукич Долгорукий, посланник наш в Копенгагене, сказывал: почитай, все датские министры взятки и проценты берут!
— Министры — воры, а Габель — истый моряк! И тебе, Данилыч, пример не с тех министров брать, а с этого адмирала. Не то опять многие ясновельможные паны жалуются, что, идя через Польшу, вымогал ты от них великие проценты. Пойми наконец, ты ныне не нищий и не шут гороховый, а российский князь и фельдмаршал! — И Петр для убедительности повертел, сходя с лодки на берег, тростью-дубинкой. Улыбчивое настроение мигом слетело с лица Данилыча. Скакал сзади угрюмый, нахохленный. Петру стало жаль любимца, потому в лагере сказал уже веселей: — Ладно, зови ужинать! А тяжелые пушки нам, чаю, другой союзничек — прусский король доставит. Сей пруссак спит и во сне видит, что мы Штеттин-то для него у шведов берем!
Однако скоро выяснилось, что и прусский король Фридрих опасается Магнуса Стенбока. Из Пруссии шли обильные припасы — хлеб, мясо, пиво, но в тяжелой осадной артиллерии Берлин отказал,— сие значило бы открытую войну со Швецией, а шведы столь часто били своих соседей, что Пруссия боялась выступить, пока Магнус Стенбок готовился к своему походу в Германию.
Коалиция меж тем совершила из-за медлительности саксонцев и датчан обычную ошибку коалиционных войн. Наступала уже осень, а общий план действий все еще был не разработан, и по-прежнему союзники стояли не рядом, плечом к плечу, а каждый под своей шведской крепостью: русские под Штеттином, саксонцы под Штральзундом, датчане под Висмаром.
— Разбрелись, как овцы без пастуха, и похоже, овечек сих мы в эту кампанию вместе не соберем! — сердито сказал Петр Мецшикову, покидая лагерь и отправляясь в Карлсбад для повторного лечения.
