Даже сам хозяин корчмы пан Ильховский не заметил ничего необычного в том, что какие-то люди в охотничьих костюмах беспрерывно входят и выходят через распахнутую по случаю отличной погоды настежь парадную дверь. Впрочем, пан Ильховский выпил уже не первую бутылку токайского со своим заезжим другом паном Чешейко и потому мог и не заметить явного нетерпения охотников, караулящих какую-то особую дичь. Зато субарендатор корчмы пана Ильховского, еврей Яцек, про себя отметил, что каждый второй из этих охотников осведомлялся о каких-то заезжих саксонских офицерах и выспрашивал, что это за люди сидят в малом зале за стойкой. Яцек устал уже объяснять, что это есть сам пан Ильховский, его хозяин и покровитель, вместе со своим другом паном Чешейко, знаменитым рыцарем Речи Посполитой, оруженосцем покойного короля Яна Собеского. Про себя Яцек решил, что подобные расспросы не предвещают ничего доброго, и на всякий случай отправил пораньше в синагогу ближайшего местечка жену и дочку. Кто знает, что взбредет в голову этим панам-охотникам, помимо ружей вооруженным заткнутыми за пояс пистолетами, шпагами и саблями. Ведь если паны в самом деле собрались на конную охоту, то, во-первых, на кого охотиться в поле в апреле, а во-вторых, где же собачьи своры и доезжачие? Нет, все дело шло к великому бою посуды, и Яцек окончательно убедился в этом, когда увидел перед собой хорунжего Хвостатого — первого драчуна и забияку в околотке.
— Эй, корчмарь!— заорал с порога ясновельможный пан Хвостатый.— Сюда не заглядывали офицеры-сасы?
— Здесь никого нет, кроме моего хозяина, пана Ильховского с другом,— смиренно ответил Яцек.— Прошу простить вельможного пана, на двор въехала чья-то дорожная карета. Может, среди них есть саксонские офицеры?
Но из кареты вышла компания странствующих музыкантов, вооруженных трубами, скрипками и гобоями. Один из них, настоящий великан, тащил на себе огромный турецкий барабан.
— Езус, Мария! Только музыкантов и не хватало, чтобы испортить нам всю музыку! — выругался пан Хвостатый и, пренебрежительно повернувшись спиной к музыкантам, заказал бочку вина «охотникам».
— Платит король! Ясно?!
— Как не ясно, все ясно, вельможный пан, но только, боюсь, мой хозяин спросит, какой король заплатит за полную бочку.
— У нас в Речи Посполитой один король, Станислав Лещинский! Виват! И да сгинут все москали и мятежники сандомиряне! А на твоего хозяина мне плевать!
— Виват! Виват королю Станиславу! — закричали окружившие пана Хвостатого «охотники». Их было человек десять, но кричали они так, словно собрался великий сейм для избрания короля.
— Прошу, панове, не кричать в моей корчме! — Из задней комнаты, что за стойкой, выплыл сам пан Ильхов-ский, то есть сначала выплыло его брюхо, а за ним показался и пан Ильховский, дюжий мужчина с такими кустистыми бровями, что глаза пана, казалось, спрятались на опушке густого леса. Сейчас эти глаза метали молнии, пан грозно сопел и вызывающе опирался на эфес тяжелой старинной сабли, с которой он бился при короле Яне Собеском еще с турками под Веной.
При виде столь грозного пана «охотники» приутихли, тем более что за паном Ильховским появилась еще более мощная фигура пана Чешейко, а из поварни на грозные крики хозяина выскочили вооруженные слуги двух знатных шляхтичей и повара с такими длинными и острыми ножами, что при виде их обмирало самое ретивое сердце.
Пан Ильховский оглядел своих полупьяных противников и громовым голосом провозгласил:
— Да сгинут схизматики шведы и их короленок! А Станислава Лещинского я знать не желаю!
«Охотники» стали пятиться к двери, образуя как бы клин, на острие которого стоял пан Хвостатый.
— Так пану Ильховскому не нравятся шведы и их король?! — спесиво кричал Хвостатый.— Что ж, можно понять пана, ведь он заплатил шведскому королю знаменитую на всю Польшу винную контрибуцию! — При этих словах «станиславчики» зашлись от смеха и даже на лицах друзей пана хозяина появились невольные улыбки. Только с одного пана король взял не золотом, а токаем.
Напомнив о злосчастной контрибуции, пан Хвостатый попал, что называется, не в бровь, а в глаз. Метче нельзя было ударить знатного пана, и если Хвостатый хотел получить врага, то он его получил, и притом самого заклятого.
— Щенок! Ты мне за это ответишь! — Пан Ильховский выхватил из ножен дедовскую саблю.
— Эй, музыканты, сыграйте-ка реквием для пана хозяина! — Пан Хвостатый щелкнул курком пистолета.
Казалось, неминуема уже очередная стычка между сандомирянами и «станиславчиками», какие часто случались в ту пору на постоялых дворах... Как вдруг снаружи донесся топот многих лошадей, а через минуту, в сопровождении двух десятков жолнеров, вошел одноглазый рыжеволосый офицер-великан с суровым лицом, пересеченным шрамом.
— Рыбинский, сам Рыбинский! — пронеслось по корчме.-Знаменитый партизан был одинаково известен в обоих лагерях.
