Иоганн Бессер любил покровительствовать молодым талантам. Рядом с молодыми он и сам молодел. Заходя в галерею, старый поэт внимательно просматривал рисунки Никиты, его копии с портретов Тициана и однажды заключил:
— У вас, мой юный друг, беглый и верный рисунок, есть и спевка красок! Есть талант! Но вам надо пройти школу какого-нибудь большого художника. Вам не хватает школы! Надобно ехать в Италию, там есть академии в Риме, Флоренции, Венеции, там вы пройдете школу! А пока вы не мастер, вы — дилетант!
Никита не обиделся на столь открытое суждение поэта. Он и сам понял, когда пытался делать копии,— ему нужна хорошая школа! Только вот как ему, Никите, пройти эту школу? Ведь шла война, и он был солдатом. На это Иоганн Бессер ответ здесь дать не мог, да Никита его и не спрашивал. Он и так был слишком благодарен старому немцу.
Художественными занятиями Никиты живо заинтересовалась Гретхен. Она стала даже ревновать Никиту к его живописи и однажды сказала:
— Ну, хватит с тебя студии, завтра мы идем в театр!
Узнав об этом, Сонцев насмешливо махнул рукой:
— Ступай куда угодно, мой Бочудес! Меня и самого, признаться, театральная храмина давно манит! Опять же, как знать, может, среди театральной публики и найдешь за кулисами ход к самому Августу! — Сонцев и не ведал тогда, что произнес поистине пророческие слова и что посещение Никитой дрезденской оперы обернется прямой выгодой и для Тайного посольства. Как бы там ни было, Сонцев не поскупился и, поскольку сам оставался вечером дома, то Никита получил в свое полное распоряжение на весь вечер княжеский экипаж. Федор сел кучером, и карета, прогрохотав по булыжной мостовой бульвара Каштанов, остановилась у дома Бессера. Но вместо старого поэта из калитки вместе с Гретхен выпорхнула еще одна девушка и сделала книксен:
— Луиза.
— Да, да, та самая Лизхен, о которой я говорила тебе в первый вечер, и представь себе, она и впрямь знает твоего брата!
В темноте кареты Лизхен взволнованно принялась рассказывать Никите о Фрауштадте и встрече с Романом:
— О, ваш брат настоящий герой, он вылетел с саблей и спас меня. И тот, второй русский, Кирилыч! Он такой добрый, Кирилыч! И почти всегда пьяный,—впервые улыбнулась Луиза,— он и меня напоил в тот вечер ромом, иначе бы я не уснула, а может, и уснула бы навсегда. А он и наутро дал мне выпить и сказал, что надобно жить дальше!
— Да, это вылитый Кирилыч, — рассмеялся Никита.
Между тем Гретхен дала Лизхен флакон с какой-то
нюхательной солью, припудрила ей красный носик и громко объявила:
— Вот и опера!
В весенней густой темноте светлячками подмигивали боковые фонарики подлетающих карет, у центрального входа, освещенного гирляндой желтых фонарей, мелькали золоченые кафтаны знати, пышные робы дам, красные мундиры гвардейских офицеров.
Когда Никита вслед за своими дамами вошел в ложу и увидел огромный многоярусный зал, освещенный тысячами свечей в хрустальных люстрах, он едва сдержал свое восхищение. Никогда до того он не видел столь великолепного зала. Но вот поднялся пышный занавес, и открылась просторная сцена, на которой французская труппа, выписанная королем из Парижа, давала сегодня «Балет цветов» на музыку великого Люлли. Под печальную мелодию на сцене представлялись некие аллегории: герой Аякс, не переживший гибели своего друга Ахилла, бросался на меч, и тотчас из-за кулис выпархивала танцовщица, увенчанная гвоздиками.
— Сей цветок,— пояснила Гретхен,— согласно греческому мифу, вырастал в любом место, куда залетала хотя бы капля крови Аякса.
Следующая аллегория представляла прекрасного юношу Нарцисса, любующегося своим отражением в ручье. Танцовщицы искусно сплетали вокруг него гирлянды из нарциссов.
Самым натуральным образом была представлена сцена Дианы и юноши Гиацинта, нечаянно узревшего ее наготу. И когда на сцену выскочили настоящие гончие, дабы разорвать смертного по приказу бессмертной богини, волнение в зале было всеобщее. Но ловкий Гиацинт, согласно мифу, ушел от собак, оставив на растерзание псам свой плащ.
В антракте снова заискрились тысячи свечей. В зеркальном зале фойе в венецианских зеркалах отражались вышитые золотом кафтаны, бриллианты в прическах дам, богато украшенные камнями пряжки на башмаках кавалеров.
И вдруг вся эта блестящая толпа расступилась словно по взмаху дирижерской палочки. Кавалеры стали делать ловкие реверансы, дамы глубоко приседать, и все пришло в такое волнение, что Никита догадался:
— Король?
Гретхен в ответ рассмеялась:
— Бери выше! То первый камергер короля и его любимец фон Витцум, а рядом с ним дядюшка нашей Лизхен, придворный алхимик Бётгер. Всей этой придворной челяди ведомо, что ныне это самые доверенные люди у Августа — после княгини Козель, само собой.
Витцум скользнул по ним невидящим взглядом, а Бётгер, напротив, задержался и подошел к своей племяннице.
— Вы хорошо делаете, Грета, что развлекаете бедняжку Лизхен!— промурлыкал алхимик, бросая самые нежные взгляды,— А вы, наверное, тот самый молодой художник, о котором мне говорил Бессер?
