— Прошу, панове, не кричать в моей корчме! — Из задней комнаты, что за стойкой, выплыл сам пан Ильхов-ский, то есть сначала выплыло его брюхо, а за ним показался и пан Ильховский, дюжий мужчина с такими кустистыми бровями, что глаза пана, казалось, спрятались на опушке густого леса. Сейчас эти глаза метали молнии, пан грозно сопел и вызывающе опирался на эфес тяжелой старинной сабли, с которой он бился при короле Яне Собеском еще с турками под Веной.
При виде столь грозного пана «охотники» приутихли, тем более что за паном Ильховским появилась еще более мощная фигура пана Чешейко, а из поварни на грозные крики хозяина выскочили вооруженные слуги двух знатных шляхтичей и повара с такими длинными и острыми ножами, что при виде их обмирало самое ретивое сердце.
Пан Ильховский оглядел своих полупьяных противников и громовым голосом провозгласил:
— Да сгинут схизматики шведы и их короленок! А Станислава Лещинского я знать не желаю!
«Охотники» стали пятиться к двери, образуя как бы клин, на острие которого стоял пан Хвостатый.
— Так пану Ильховскому не нравятся шведы и их король?! — спесиво кричал Хвостатый.— Что ж, можно понять пана, ведь он заплатил шведскому королю знаменитую на всю Польшу винную контрибуцию! — При этих словах «станиславчики» зашлись от смеха и даже на лицах друзей пана хозяина появились невольные улыбки. Только с одного пана король взял не золотом, а токаем.
Напомнив о злосчастной контрибуции, пан Хвостатый попал, что называется, не в бровь, а в глаз. Метче нельзя было ударить знатного пана, и если Хвостатый хотел получить врага, то он его получил, и притом самого заклятого.
— Щенок! Ты мне за это ответишь! — Пан Ильховский выхватил из ножен дедовскую саблю.
— Эй, музыканты, сыграйте-ка реквием для пана хозяина! — Пан Хвостатый щелкнул курком пистолета.
Казалось, неминуема уже очередная стычка между сандомирянами и «станиславчиками», какие часто случались в ту пору на постоялых дворах... Как вдруг снаружи донесся топот многих лошадей, а через минуту, в сопровождении двух десятков жолнеров, вошел одноглазый рыжеволосый офицер-великан с суровым лицом, пересеченным шрамом.
— Рыбинский, сам Рыбинский! — пронеслось по корчме.-Знаменитый партизан был одинаково известен в обоих лагерях.
С одного взгляда Рыбинский определил, что здесь пахнет порохом, но, явно не желая ввязываться в драку, повелительно отстранил Хвостатого в сторону, отвесил пану хозяину низкий поклон и осведомился, не обидел ли его чем этот неуч. При этом Рыбинский так грозно взглянул на пана Хвостатого, что лицо последнего покрылось восковой бледностью, словно в глаза ему заглянула сама смерть.
— Поверьте, пан Ильховский, этот шляхтич еще молод, он настоящий щенок, он сейчас принесет вам свои извинения...
— Вот и я говорю, что он щенок! — пробурчал пан Ильховский, с торжеством принимая извинения Хвостатого.
— Ну вот и славно, что покончили с этим делом! — Рыбинский, казалось, совсем успокоился при виде примирения двух знатных панов и спросил как бы невзначай: — А вы не видели, панове, на этой дороге кареты с проезжими саксонскими офицерами?
— Да на что сдались эти сасы? — искренне удивился пан Ильховский.— Не было сегодня никаких карет, разве что прибыла компания каких-то побирушек-музыкантов в дорожном рыдване. Да вон они сидят в дальнем углу.
Все невольно повернули головы в сторону музыкантов, которые как ни в чем не бывало заказывали ужин Яцеку.
— Странно, но одно из этих лиц мне знакомо! — заметил пан Ильховский, вглядываясь в лицо Федора и с трудом вспоминая славную пивную дуэль во Львове.
— Да и я их знаю. Какие они, к черту, музыканты! Милейший князь и мой славный рыцарь-сержант! — Лан Чешейко с распростертыми объятиями отправился к столу, за .которым сидели наши «музыканты». Ох как проклинали в эту минуту и Сонцев и Никита старого вояку!
Почувствовав опасность, взвели под столом курки пистолетов Гофман, Бургиньон и Федор.
— Ну конечно же это они — и князь и его секретарь! — воскликнул с порога только что вошедший помощник Рыбинского, наш старый знакомый Илинич. Он быстро опередил Чешейко и преградил ему путь.— Прошу простить ясновельможного пана, но то мои пленные. Это опасные русские шпионы, пан Чешейко.
— Что за ерунда! Да вы, Илинич, пьяны или спятили, коли не помните турнир у Яблонских.
— Прекрасно помню, пан Чешейко, помню даже вашего прославленного таранта.
Ах, не надо было Илиничу терять голову и упоминать про злополучного таранта. Пан Чешейко разбушевался всерьез, а всей Речи Посполитой было ведомо, что, когда бушует пан Чешейко, кажется, что бушует Черное море в январе.
Не успел Илинич опомниться, как могучая рука пана Чешейко оторвала его от земли, а кулак, сразивший некогда под Веной турецкого сераскера, коснулся его длинного носа.
— Эти русские мои гости! Понятно?! И прикажите вашим людям немедленно убраться из корчмы!
— Уходите во двор, ребята! — прохрипел Илинич, горло которого сжимала могучая рука пана Чешейко.
